— Ты ведь, Степан, слава богу, неграмотный, а документы-то зачем рядом с богом положил? К чему?
Степан подошел к бабе Шуне и встал смиренно.
— Ну, че стал? — спросила она.
— Дак ведь я вижу, что-то Аграфена Васильевна недовольны? — ответил он тоже вопросом.
Она с силой стукнула суковатой палкой, которую всегда носила с собой, и угрюмо произнесла приговор:
— Все хорошо, но не время.
— Как понимать? — переспросил Степан.
— А вот так. Всему свое время и время всякой вещи под небом, — ответила баба Шуня. — Опоздал ты, Степка, с домом каменным. Нэпу-то конец, говорят. Опять на коммунию поворачивают. Кабы тебе худа не было.
— Так что же сейчас, Аграфена Васильевна, — снова спросил Степан, — когда ему конец пришел, строить нельзя? Время разрушать, что ли, пришло? Как понимать?
Баба Шуня посмотрела на него с удивлением и сказала, словно кипятком обожгла, отчего Степан как-то съежился, будто ростом меньше стал:
— А я думала, кум, что ты умный мужик.
— Так все-таки? — настаивал униженно Степан.
Но баба Шуня обратилась к божнице, перекрестилась, снова повернулась к людям, стоящим в новом каменном доме Степана, и начала вещать, подняв глаза вверх, отчего опять стало страшно:
— Он строит, как моль, дом свой и, как сторож, делает себе шалаш. Ложится спать богачом и таким не встанет…
— Так что, матушка Аграфена Васильевна, — обратился к бабе Шуне Степан, удрученный, со слезами на глазах, — все это попусту? Ни к чему это все строилось?
— Все в воле божьей, — ответила тихо и покорно баба Шуня.
Сойдя с крыльца, перекрестила дом, что-то пошептала, перекрестилась сама, повернулась и пошла прочь. Степан подбежал к ней мелкими шажками. Было странно видеть, как этот огромный мужик бежит таким манером. Долгорукий, с огромной головой и квадратным лицом, на котором половину, пожалуй, занимал толстый, раздвоившийся к концу нос с кровяными жилками, Степан переступал рядом с бабой Шуней мелко-мелко. Куда девались привычная манера держать себя по-хозяйски, уверенность в себе и сознание безотказности во всем! Обычно это был холодный и неторопливый человек, а тут на наших глазах Степан вдруг превратился в провинившегося медведя, который старался обойти бабу Шуню, чтобы сунуть ей в руку тряпицу с деньгами за ее труд. Баба Шуня даже не взглянула на то, что дал ей Степан, а машинально положила в карман. Степан остановился и стоял, пока баба Шуня не захлопнула за собой калитку. Тогда он вошел в дом, не отрываясь, один за другим, с отчаянной решимостью и еле сдерживая рыдания, вылил в себя три ковша браги и повеселел.
Вышел на крыльцо, поправил на голове фуражку, одернул пояс на рубахе и громко сказал:
— Ишь ты, как брат и сестра в одну дудку поют. Спелись, проклятые!
Он имел в виду Абрама и бабу Шуню, которые были братом и сестрой и любили друг друга, хотя постоянно ссорились на людях.
Увидев нас, свидетелей его третьего краха за один праздничный день, Степан по-пьяному пошел на нас с вытянутыми руками — так обычно ловят кур. Начал орать.
Мы опять разбежались, рассеялись кто куда, чтобы ночью снова прийти к дому Степана, ибо небывалое и великое новоселье невозможно было никому остановить, и оно широко и радостно справлялось всей деревней, хотя этого Степану уже не хотелось.
МУЖИКИ ОТДЫХАЮТ
С возвращением отца из города в избе у нас стало людно и шумно. Каждое утро ни свет ни заря приходили мужики. Здоровались. Говорили о погоде, хотя зимой в деревне никто в поле не работал и почти никуда не выезжал. Бабы скотину кормили, хлеб пекли, что-то готовили на завтрак, обед и ужин, стирали, по вечерам ткали и пряли. Мужики только за дровами в лес ездили, и то в том случае, если летом не напилили и не накололи поленницу около дома. И все-таки, сходясь вместе, они прежде всего говорили о погоде. Говорили о ценах на базаре, хотя продать ни у кого почти ничего не было, а купить не на что. Говорили о том, кто заболел, а кто умер или убили кого. Если болели или умирали дети, то об этом разговора никогда не было — такую мелочь вниманием не удостаивали. Ввиду того что все жили безвыездно, мужики знали всех, кто жил в соседних деревнях в окружности на десять-пятнадцать верст. Говорили о пожарах, хотя зимой они случались редко. Рассказывали о том, как кого-то ограбили, хотя грабить, по существу, было некого. Но ведь надо же было о чем-то говорить, время занять!
Приходил Вася Живодер, вытаскивал колоду карт, садился на пол, на солому, давал снять, сдавал и вскрывал козыря. Никто не знал, что связывает нашего отца с Васей Живодером. Отца все уважали и побаивались. Мужик он был здоровый и сильный, характером крут и своенравен и ни перед кем не заискивал. Вася Живодер со своим прозвищем никогда не расставался. Многие в деревне даже не знали его настоящую фамилию. Так всегда Живодер и Живодер. Одни его ненавидели, другие презирали. Он мог запросто обмануть и украсть, любил исподтишка поиздеваться над человеком, власть свою показать, нагадить, если можно, ни за что ни про что. Потом уже где-то я прочитал, что людей связывают не столько добродетели, сколько пороки. Но у отца с Васей Живодером даже пороков одинаковых не было.
Так вот Вася Живодер каждое утро приходил к нам, рассаживался на полу как дома, вытаскивал карты и готовил их к игре. Карты делались из грубой плотной бумаги. Листки склеивались по два мучным клейстером, чтобы были твердые. Потом из картошки вырезали изображения знаков, намазывали их чернилами и наносили на листки. Самодельные карты были толстые, рыхлые и растрепанные, но играть было можно.
Мужики рассаживаются вокруг. При этом всегда находится кто-нибудь, чтобы подлизаться к бабушке, которая со своим неукротимым нравом могла и веником выпроводить из дому непрошеного гостя.
— Уж больно у вас в доме, бабка Парашкева, играть хорошо. У одних холодно, у других жарко, а у вас в самый раз, — говорили ей обычно.
Та хотя принципиальных возражений против подобного рода сборищ и не высказывала никогда, но ворчала:
— С вами, с картежниками, в избе больно тесно стало, не повернешься. С утра козыряют, сесть некуда. Избу внаем отдаем, сами на полатях живем.
Играют сначала в дурачка. Каждый старается сопроводить ход, замысел, ситуацию игры какой-нибудь шуткой. К примеру, кто-то во время игры вздумает проверить чужой ход — сразу же это вызывает реплику:
— Блудливая свекровь и снохе не верит.
Услышав такую шутку, бабка Парашкева обижается: думает, что про нее говорят.
Я иногда, когда не холодно, в самом начале игры слезаю с полатей и засматриваю кому-нибудь в карты. Кто-то щелкает меня по носу и приговаривает:
— Ну что, получил? Прогнали Варвару из чужого амбару?
Я, конечно, моментально оказываюсь на полатях. Потом начинают в дурачка на щелчки играть. Разогреваются, готовят себя к большой игре — в очко. Ходят, бьют, кроют. Потом щелкают друг друга по носу. Кто хохочет, а у кого слезы из глаз или кровь из носа.
Но вот и очко началось. Тут не подходи. Мы уже с полатей боимся слезть. Правду говорят: то не игра, что взаправду пошла. Игра становится нервной. Веселья уже нет, его заменяет азарт. Ставки медленно, но неудержимо возрастают. Сначала на медяки, потом на бумажные рубли, затем на носильные вещи (тяжелко́, азям, тулуп), доходят до орудий труда (хомут, седелко, вожжи, чересседельник, телега, которую зимой не жалко, сани).
Кто-то, проигрывая, хочет выйти из игры, но его уговаривают, силой удерживают, а иногда и запугивают, угрожают, что играть больше не посадят. Кто-то начинает хитрить и обманывать, его бьют по рукам, кулак к носу подносят. Разгорается ссора, но до драки не доходит, потому что все пока трезвые.
Я не помню случая, чтобы в обмане уличили отца, потому что он был выше обмана, — никто и подумать не мог, что он будет передергивать, подглядывать или мухлевать. Не такой он был человек. Никогда в обмане не обвиняли и Васю Живодера, хотя все знали, что он на руку нечист и без обмана дня не может прожить, — боялись, что без него игра распадется.
Так и играют часами, не вставая, если только кто выскочит на минутку во двор. Играют не торопясь. Каждый держит карты так, чтобы никто подглядеть не смог. Каждый долго что-то про себя рассчитывает, в своем умишке прикидывает, но карту на стол кладет соответственно своему характеру и темпераменту: один бурно, с шумом, так что, смотришь, карты разлетаются врассыпную; другой тихо и робко, а третий так будто и воровски. А между ходами каждый карты свои перекладывает — мозгует, видно, что-то, пытается незаметно подглядеть, что у соседа, изучает по поведению и лицу, у кого что. Нет-нет да и скажет кто-нибудь что-то глубокомысленно или шутливо, хотя видно, что всем не до шуток: проигрывать кому хочется? Тонкая психология. И следить за ней сверху, с высоты полатей, доставляет нам огромное удовольствие, мы переживаем то страх, то трепет ожидания, то радость — в зависимости от того, как у кого из мужиков игра идет.
Но любая игра расчетом красна. Наконец приходит и у них этот расчет. Если кто-то проигрывает и не платит, его заставляют раскошелиться. Не буду описывать, как это делалось. Никакого удовольствия такое дело даже нам, наблюдающим сверху, не доставляло. Кроме страха, никаких иных переживаний мы при этом не испытывали. Разве приятно смотреть, как с мужика свои же люди сдирают пиджак, рубаху или посылают, чтобы он притащил из дома хомут и он приносит?
К Авдотье-Мишихе за самогоном посылают обычно того, кто проигрывается вчистую. Ждут его всегда с нетерпением. Известно, что карты хмель любят: они вину братья. Поэтому картежная игра всегда завершается пьяной потехой.
Когда посыльный возвращается от Авдотьи-Мишихи уже заметно навеселе, его встречают и с облегчением, и с укором.
— Ты че так долго ходил? — спрашивают недовольные мужики.
— Да ведь недогон был у Авдотьи-то, — оправдывается тот. Он, конечно, обманывает, но врет складно, поэтому все верят. — Че я вам первый выгон принесу? Не свиньям беру. Я попробовал самую малость. С