мотрю, мутный и вонючий больно. Нечто такую отраву пить можно? «Нет, — говорю я Авдотье, — давай ее обратно в чан, проклятую. Еще-раз перегони, — говорю, — иначе не возьму. Трудовые, не краденые, платим». Заставил перегнать, хоть она и упиралась. «Не буду, — говорит, — и так слопаете, не подохнете. Не такую пьют». Зато сейчас, как зеркальце, светленькая, да чистенькая, да сладенькая.
— Да, всему свое время, — поддерживают его вранье мужики. — И самогонку не всяку пить хотца.
Начинается пир. И в самом начале его — душевный подъем, восторги и восклицания кругом.
Известно, что вино пляске брат. Сначала плясали. Тут уж пошла изба по горнице, сени по полатям — сплошная гульба. И незаметно хмельное веселье переходит в безобразную попойку. Пошел черт по бочкам. Пирушка шумит, пляшет и поет:
Пиво не диво, и мед не хвала,
А всему голова, что любовь дорога!
Идет бражничанье — пьют хмельной напиток, гуляют мужики, пропивают, что трудом и по́том все лето приобретали.
Отяжелев и устав, усаживаются кто за стол, кто на пол, разбиваются по двое, по трое и беседуют. Говорят и говорят — вино язык развязывает, потому и говорят, наговориться не могут, и какое-то время чувствуют друг к другу ту дружескую приязнь, которую самогон добывает из самого нутра. Говорят, хлопают друг друга по спине, обнимаются и целуются. И опять пьют и целуются. Но вот уже кто-то сваливается, совершенно осоловев и не выдержав нагрузки на голову и живот. Другие же, достигнув апогея опьянения, все еще ходят и целуют всех без разбора, а третьи хмуро взглядывают на каждого, усиленно пытаясь сообразить, почему им так плохо, тяжело и невесело и кто их обрек на такое существование, кто виноват. Видно, что они пытаются ухватиться за какую-то мысль, которая от них уходит. И уже зубы скрипят, и мат повисает в воздухе.
Мудрено ли, что миром картежная игра заканчивалась редко. То и дело возникали ссоры. Вот мы уже с полатей замечаем, как один из пьяных, тяжело ворочая головой, переводит взгляд с одного своего товарища на другого. Кажется ему, что кто-то относится к нему без должного уважения — это затрагивает его обострившееся самолюбие и делает агрессивным. Он ищет себе жертву. Наконец поворачивается к соседу и неразборчиво произносит:
— А я вот разобью тебе рыло да скажу, так и было.
Тот не понимает ничего, поэтому спрашивает:
— Ты о чем это?
Мужик смотрит на него как племенной бык и что-то говорит. Сосед опять спрашивает:
— Ты че это глядишь на меня, будто подавился чем?
Мужик молчит. Тогда сосед наступает на него. Мужик пытается ухватить соседа за грудь, но руки срываются, и он тяжело падает на лавку, оттуда вниз, только пол ходуном начинает ходить.
— Ты че это моего тестя обидел? — спрашивает другой мужик, подходя к соседу, который без вины виноват. — Учти, я оплеуху не с весу отпускаю.
Но сосед уже вскакивает. Он тоже пьян и никого не боится, хотя он «зятю» только по плечо.
— А ну, попробуй, возгря!
Тот стоит и раздумывает, как половчее взять. Мы видим, что и у него, как у быка, глаза наливаются кровью.
— Ну что? — торжествующе спрашивает сосед. — Вода близко, да ходить склизко? Вишь, как у него слюна-то вожжой пошла?
Видя, что назревает драка, к мужикам подходит отец. «Зять» говорит ему, улыбаясь:
— Ты погляди, Егор Ефимович, че эта облезьяна-то под ногами ошивается? Я ведь ее ненароком раздавлю. — При этом он толкает мужика-соседа в грудь, тот от толчка садится на лавку. «Зять» указывает на него: — Детей сиротами сделаю.
Мужик вскакивает и бьет «зятя» в подбородок так, что слышно, как у того стучат зубы.
Отец суров. Он встает между мужиками. Теперь уже «зять» рвется в драку, но отец говорит ему:
— Ты меня слышишь?
— Слышу, — отвечает тот покорно.
— Можешь меня уважить?
— Могу.
— Ну так знай: не дело пьяной бабе коров доить.
«Зять» обнимает отца. Мужик тоже подбирается к нему, но уже под левую руку. Мир обеспечен. Отец говорит:
— Все. Концы в воду и пузыри вверх.
Еще раз все трое обнимаются. Ну, вечный мир до первой драки. Мужик садится на лавку, засыпает и вскоре падает с лавки на пол и устраивается рядом с «тестем» на соломе. А «зять», выходя из избы, забывает нагнуться и больно ударяется головой о верхний косяк двери, да так, что изба сотрясается. Ну и здоров же «зять»!
Я уже тогда понимал, что даже в этой пьяной компании картежников равенства не было, хотя в ней не было ни одного богатого мужика и достатки были ограничены только самым необходимым для того, чтобы не умереть с голода. Одни чувствовали себя хозяевами — их почитали все, — другие были как бы пониже — к ним и внимание было иное, и уважения такого они не удостаивались.
Отца моего боялись. Как только назревала драка, он лез в самую гущу, чтобы разнять драчунов и восстановить мир. С ним никто на ссору или на драку не шел, любой уступал. Все знали, что Егор Перелазов не только напоит, но и вытрезвит.
И в праздники все обычно заканчивалось драками.
В избе драка — народ у ворот глазеет, а самые любопытные внутрь протискиваются, хотя риск большой. А когда на улице, то вход бесплатный. Часто вся деревня сбегается посмотреть. Окружают дерущихся, поддерживают, подзадоривают, воодушевляют репликами и насмешками. Каждый, наблюдая со стороны и находясь в безопасности, считает, что он дрался бы не в пример лучше.
Драка разгорается, постепенно втягивая в себя посторонних. И вот люди становятся животными. А куда деваются люди? Нет, это уже скот. Трещат кости, льется кровь, слышатся крики и мат. Женщины и дети плачут. Пошли в ход палки и оглобли. Уже и мой отец, всегда строгий и неторопливый, молотит кого-то и тоже похож на зверя с вытаращенными глазами и сжатыми, оскаленными зубами — пожалуй, даже страшнее всех.
То и дело раздается по деревне крик:
— Спасите! Совсем забили человека! Зарезали!
Да, в пьяной драке побьют — не воз навьют. А наутро разговоров на целый день. Кого ни послушаешь, у всех голова болит. Мы с Санькой не понимаем их.
— Коли так башка болит, то зачем пьют? — спрашиваем мы друг друга.
— Дак, видно, сладко больно.
Как-то даже попробовали, отпили из ковша самогонки — обоих вырвало.
Отец ходит по избе и причитает, — видно, и его допекло:
— Голова ладно, голова пройдет. А что с брюхом-то делается — будто кто на колесах ездит! Ну, чтобы я да еще напился!
Мама говорит:
— Войди ты в себя-то, Егор, опомнись! Ты как Митроша Косой — где подадут, там и напьется.
Такие сравнения отец переживает с особой обидой:
— Ну что накинулась? Ну выпил, а уж с Митрошей сравнила.
— Дак ведь ты посмотри на себя — совсем вполглаза глядишь.
— Ну ладно, — отец пытается подобрать ключи к маме, — дай чего-нибудь поправиться.
— Вожжи, что ли, али чересседельник?
— За что вожжи-то? Плесни чего-нибудь в ковшик-то.
— Вчерась, поди, не захлебнулся еще?
Мама неумолима. Единственное спасение отца — кто-нибудь чужой в доме появится. Тогда и отец преображается совсем, оживает — не узнать человека.
— А-а-а, кум! — восклицает он радостно. — Входи-входи!
Кум входит виновато. Глаза красные, походка неуверенная, не раздевается, только шапку робко снимает и крестится на иконы, озираясь по сторонам, — видно, как и отец, мамы или бабки Парашкевы боится.
Сначала сидят, новостями обмениваются:
— В Содомовцах Вася Шаляпин, знаешь, безногий, до белой горячки, до помешательства, говорят, допился. Чуть бабу свою не зарезал.
— Знаю я этого Васю безногого, — говорит мама. — Тоже пьяница.
И смотрит выразительно на мужиков, а те сидят присмиревшие и следят за каждым ее движением.
— Руки у него золотые, — говорят мужики.
— Да рыло поганое, — уточняет мама.
И отец и гость послушно подтверждают характеристику Васе Шаляпину, которую ему выдает мама.
— Он, говорят, напьется, так буянит больно, — оправдывает гость себя и заодно нашего отца.
— Дак ведь и вы, — говорит мама, — смирные-то только утром с похмелья.
Пользуясь присутствием гостя и видя, что мама постепенно оттаивает, отец просит:
— А что, Серафимушка, может, нальешь болящим?
Мама неторопливо берет ковш, идет за печку, так же не спеша и неохотно приносит его.
— На, захлебнись, — говорит она отцу при этом. — Кушай, батюшка, — обращается к гостю.
— А может, и ты с нами? — неуверенно спрашивает отец.
— А с какой это радости я-то пить буду? Нечто я Авдотья-Мишиха? У меня мужик есть какой-никакой.
И вот мужики уже сидят здоровые и веселые — не узнать.
— Спасибо, хозяюшка, — говорит кум, потом оборачивается к отцу и спрашивает так, будто маму совсем не знает: — И где ты, кум, бабу нашел такую? Ну и вино! Такое, видно, только в губернии пьют, и то не все. Да я как молодой стал. Приду домой, дак ведь своя баба не узнает.
И вот уже договариваются.
— А что, кум, давай бросим все это, возьмемся за ум, — говорит один.
Другой поддерживает:
— Да, да, давай за ум возьмемся, пока там еще что-то осталось. — Он гулко стучит по голове.
— Ладно, давай сегодня позволим, а уж завтра…
— Ну а завтра…
Оба руками подводят черту: все, баста.
Но приходит завтра, и они опять берут в руки потрепанные карты, садятся вокруг них на пол, на солому, и это обещанное завтра уходит робко и незаметно, и его вспоминают, когда утром снова начинает болеть голова. И конца и края этому нет.
А мы с Санькой лежим на полатях. Здесь теплее, чем на полу. Поэтому мужики не раздеваются, иной раз даже шапки не снимают. Когда играют в карты, мы смотрим сверху и стараемся ничего не пропустить: кто как играет, что говорит, как бьет по лбу, как принимает удар, как пьет: один морщится, другой кряхтит, третий размахивает руками, а есть и такие, что закатывают глаза и крестятся. Иногда засыпаем, не дождавшись окончания игры, чтобы уж обязательно проснуться в случае драки. Тогда мы замираем от страха и забиваемся в угол, чтобы не видеть то, что делается внизу.