ПОЯВЛЕНИЕ ЕГОРА ЖИТОВА
Мама в эту зиму часто говорила отцу:
— Его-о-ор, чем картежничать, лучше бы законопатил пазы да щели. Вон пакля и мох, в сенях. Да окна замазал бы. Тепло-то сохранилось бы. А то че небо топить!
Отец обещал, но так ничего и не делал. Зима подходила к концу. Однажды вечером отец объявил, что снова собирается в город. Все руками всплеснули.
— Мало тебе, и так три года незнамо где ошивался, — выступила первой бабка Парашкева. — Опять к бабе той потянуло, что ли? Мало тебе. И так ведь тогда как блудный сын возвратился. Штанам не на чем держаться было. Вот ведь баба-то до чего довела городская!
Но отец прикрикнул на нее.
— Конечно, рази плохо? — поддержала мама бабку Парашкеву. — Всю зиму в карты играл, а на лето в город, когда в поле работать надо. У него все шиворот-навыворот. Зимой с бороной, а летом в извозе.
Но на маму отец кричать не посмел. Он начал объяснять:
— Да пойми ты, баба умная. Ведь промеж сохи и бороны не схоронишься. Одной пашней, без промысла, мужик разве может пробиться?
— Говорить ты больно в городе-то научился. Забыл, что господь повелел от земли кормиться. Без хозяина-то земля круглая сирота.
— Она, земля-то, и без меня не пропадет. Куда она денется! Много еще нас, дураков таких.
Отец еще что-то говорил, но мама решительно прервала его рассуждения.
— Если уйдешь, — заявила она, — так уходи совсем. Не больно нужен. Только обратно не приму.
И по тому, как она держала кочергу в руках и решительно разбивала головешки в печи, было видно, что она не шутит. И отец сдался.
— Ладно, — сказал он. — Только если есть будет нечего, то на себя пеняй. Опять, говорят, голодный год будет.
Мне хотелось жить в городе, я мечтал всю жизнь об этом, но в то же время было жалко маму, и это второе чувство пересиливало. Дороже мамы и Саньки у меня не было никого.
После этого жизнь продолжала идти той же колеей: картежная игра, пьянки, драки, разговоры, вращающиеся вокруг них.
Не знаю, сколько это продолжалось бы и чем закончилось, если бы в деревне не появился Егор Житов.
Егор Житов, сын деда Селиверста — пчеловода, в деревне почти не жил, сельским хозяйством занимался только смолоду. Потом, лет двадцати, ушел в город, шорничал, был учеником, подмастерьем, а затем мастером. Рассказывали в деревне, что перед самой революцией был посажен как политический, а в революцию выпущен. Последнее время не было о нем ни слуху ни духу.
И вдруг в троицу, в самый разгар праздника, Егор Житов появился в родном доме. Вышел на улицу и на спор с мужиками перебросил через амбар Степана Фалалеева пудовую гирю. Я видел, как он бросал. Народу собралось вокруг него много, почти вся деревня. Егор поплевал в ладони, не торопясь, нагнулся над гирей, взял ее в руки, поиграл, потом отставил правую руку с гирей в сторону и вниз и широко размахнулся. Гиря с силой вырвалась из руки, взлетела, не задев конька, ударила за ним по доскам крыши и с грохотом скатилась, тупо ухнув в землю за амбаром. Егор Житов вытер руку об руку, одернул пиджак, отцепил от брюк приставший репейник и выпрямился.
Потом все привыкли к его манере казаться спокойным в то время, когда кровь и мысли кипели, как в горячем котле.
А сейчас это было на удивление. Всем своим видом он выгодно отличался от окружавших его мужиков. Было видно, что он не из бедных и не деревенский, а городской. Некоторое время он стоял и смотрел на всех так, будто ничего не произошло и все, что он совершил невиданного, не потребовало от него никаких усилий. Так, пустяк, ничего не стоит. Он был победителем по природе своей, привык побеждать, поэтому не испытывал ни гордости, ни особой радости. Прошло какое-то время, и все бросились за амбар, чтобы посмотреть на гирю.
— Эка невидаль! — переговаривались между собой мужики.
— Эка сила!
— И откуда такое?
Коренастый, плотный, здоровый и, как показала перелетевшая через амбар тяжесть, бесспорно, человек большой силы, Егор Житов был очень маленького роста, всего, как тогда говорили, аршин с шапкой. Главными в его фигуре были огромная голова с корчагу и руки — длинные, сильные и выразительные. Руки его были такие же умные, как голова, они будто говорили то, что надо, схватывали мысль и передавали ее, выражая и продолжая то, что он хотел сказать.
Пудовая гиря, переброшенная Егором Житовым через амбар на виду у всех жителей, сделала его первым мужиком в Малом Перелазе.
Моему отцу не понравилось, видимо, это. Он раздвинул мужиков, столпившихся над гирей, взял ее в руку и сказал, будто шутя:
— Ну-ко, дай попробую.
Толпа перебралась на ту сторону амбара, откуда гирю бросал Егор Житов. Отец встал с гирей в руках, перекрестился и ждал момента, когда почувствует, что может бросать. Надо сказать, отец по всей волости славился силой. Среди других деревенских он выделялся большим ростом и неимоверной силой. Ему ничего не стоило поднять тяжелый воз, если ломалось колесо у телеги и надо было заменить его. Он на спор гнул подковы, мог остановить за задок проезжавшую телегу или столкнуть лошадь с ног. Однако всегда невозмутимо-спокойный, в этот раз он разволновался: никогда не приходилось бросать гирю через амбар (дело-то новое для него, вдруг не выйдет ничего).
Может, отец поторопился, а может, гирю неверно взял, но она ударилась в самый конек, повернулась вокруг себя и скатилась по тесовой крыше к его ногам. Отец отшвырнул гирю и сказал Егору Житову:
— Ну, ты, Егор, силен, не думал.
— Может, повторить? — спросил Егор Житов.
Но самолюбивый отец отказался. Почему он признал себя вторым, что с ним случилось? Он ведь еще никому не уступал. А на этот раз даже бороться не стал.
На следующий день Егор Житов пришел к нам.
— Что, — спросил он громко с порога, — у вас уже живут или спят еще?
Отец встал и, спустившись с полатей, поздоровался с Егором. Сели. Разговор начался, конечно, с того, что Егор овдовел.
— Обезбабел я, — сказал он.
И мы все вспомнили Ефросинью, умершую жену Егора.
Баба Шуня, мать Ефросиньи, была против того, чтобы дочь выходила за Егора Житова замуж, и после ее смерти часто вспоминала об этом:
— Не послушала, вишь. Может, еще и сейчас жила бы, если бы за этого дьявола не вышла.
И в самом деле, брак был несчастливый. После того как Ефросинья родила Лену, у нее почему-то начали выпадать зубы, полезли волосы и ресницы. А куда баба без волос годится! Лицом стала как земля, потускнели глаза.
— За что? За какие грехи перст божий покарал ее? — спрашивала неизвестно кого баба Шуня.
Ефросинья за три года замужества превратилась в старуху.
— Безбожник он, — объясняла баба Шуня, имея в виду Егора Житова.
Когда Ефросинья умерла, баба Шуня взяла к себе маленькую Лену, а Егор Житов уехал в город и с тех пор не появлялся.
И вот он снова в своей деревне. Сидит у нас, вспоминает об Ефросинье.
Закурили. Отец попытался было пошутить и тем утешить Егора:
— Ниче, Егор Селиверстович, бог бабу отымет, так девку даст.
— Дочь жалко — вот ведь что главное, сказал Егор.
— Несчастная она, — начала причитать бабка Парашкева. — Сиротой-то баско ли?
— Но уж больно девка-то хороша, — сказала мама. — Лбом вся в отца, а лицом будто мать.
Лена, дочь Егора Житова, действительно лбом походила на отца. Очень выпуклый и узкий в висках, он говорил, что девочка будет умной. Черные пламенные глаза, как у матери, выражали постоянный страх. Лицо было желтое, больное и у каждого вызывало жалость.
— Конечно, ты, Егор Селиверстович, бабу-то выбрал бы не только для себя, но и для дочери, — сказала мама.
— Ах, Серафима, не говори, — ответил Егор Житов. — Была у меня одна в городе. Картинка. Идешь с ней, так будто на крыльях летишь. Сколько народу ни пройдет, каждый поглядит. А когда я ей о дочери рассказал, так она хвост трубой. «Я, — говорит, — своих не хочу заиметь, а тут еще с чужой возиться».
— Нет, куда экую в деревню, она небось и работать-то у нас не захочет.
— Куда работать! Ее в поле бичом не выгонишь.
— А тебе уж не терпится, — сказала бабка Парашкева.
— Да нет, — ответил Егор, — терпенья у меня хватит. Но тут загвоздка-то вот в чем. Привык я к городским-то. Они и нарядиться, и поговорить умеют. А нашу-то, деревенскую, наперед всю знаешь.
Потом, через пять лет, когда в коммуну, которую организовал Егор Житов в деревне Малый Перелаз, приедут девочки из детдома, он женится на одной из них и проживет с городской до самой смерти.
Когда бабка Парашкева принесла бражки и отец с Егором Житовым выпили по ковшу, он добавлять не позволил, а спросил отца:
— Ну, Егор Ефимович, как живем? Давно я тебя не видел.
— Живем всяковски, — ответил отец.
— Ну а все-таки?
— Если по правде, не в гору живется, а под гору.
— Да ну? — удивился Егор, — Неужели хуже, чем при царе?
— Дак ведь что! Царя-то мы не видели. Что он нам? А сейчас и революция была, и партейные обещали молочные реки, кисельные берега. А все так же: из кишок лезем, а из нужды не выйдем. И никто не знает, что делать и как жить дальше.
Егор слушал внимательно и серьезно сказал:
— А жить надо по-другому.
— Дак ведь как по-другому-то? Вишь, нэп-то каков. Будто снова царь в Петроград возвернулся. Вон Степан Фалалеев дом каменный поставил. У нас, в Малом Перелазе, еще никто вовек каменного-то дома не строил. Да и Вася Живодер строить собирается.
— А ты разве не слышал, что нэп прикрывают? Опоздал Степан Николаевич со своим каменным домом. Хватит, говорят. Не пойдет дальше по нэпу. Понял? Дуй, не дуй, не к рождеству пошло, а к великодню. Стуже-то каюк скоро. Прощай, вьюга, весна на носу.
Посидели молча, покурили. Мама вышла.
— Говорят, в городе сейчас хорошо живут, — сказал отец.
— Да, в городе новая жизнь строится, — подтвердил Егор Житов. — А здесь все как в болоте, ни взад, ни вперед. Восемь лет прошло, а как будто революция-то мимо нас прошла. Будто о ней в Малом Перелазе и не слышали.