— О чем он говорил-то, скажи.
— О чем говорил? О кулаке. Кулак-де как волк. Таким уж природой создан. Волку никогда сеном брюхо не набьешь, он все мясо ищет. Кулак еще хуже. Даже волк, когда он сытый, говорит, смирнее ненасытного человека. А кулак и сытый кровь нашу пьет. Вот я послушал-послушал и думаю: не скоро, видно, это еще будет, чтобы все хорошо жили. Вот где главная загвоздка. Мне-то уж, видно, не дожить. Уж больно в городе богатых много. И еще что? Борьба будет.
— Так она уже началась, — говорит отец.
— Дак ведь мне и Родион-то об этом же толковал. «Задушим, — говорит, — мы всех вас, дайте срок». Вот паразит! Угрожает.
Отец смеется.
— А че смеешься-то? — спрашивает Иван. — Че смешного-то? Мужик, который посадил меня на подводу перед тем, как тебя встретить, когда я из губернии ехал, видно, сначала не расслышал, что я из коммуны, — больно ветрено было. А потом уже, когда буран утих, он и спрашивает, откуда, мол, я, из какой деревни, да чей буду. Когда я сказал, что из Малого Перелаза, из коммуны, да Егора Перелазова сын, рожа у него на шестую пуговицу вытянулась. Эк ведь до чего ему неприятно сделалось! «Вот, — говорит, — сколько гаденыша вез, лошадь свою надсаждал». Да выхватил из сена бич. А я дёру от него, дай бог ноги. «Убьет», — думаю. Дак ведь бичом по спине так огрел, что до сих пор чувствительно. Сквозь пиджак прохватил. Хорошо, ты скоро подоспел.
— Убивать таких надо, — говорит отец. — Церемонимся с ними больно. А они как при старой власти. Новую принять не желают.
— Так вот я и думаю: говорим, говорим, а что толку?
Как-то вечером опять разговор о жизни в городе зашел. Иван пришел с работы, поел хлеба с картошкой, похлебал горохового супа с льняным маслом, остался недоволен.
— Работаешь как лошадь, а кормят одной соломой. Поневоле ноги протянешь, — сказал он.
— Вишь, как в губернии-то тебя приучили к сладкому да жирному, — усмехаясь, заметил отец.
— Конечно, разве там так едят, как мы? Да там, я думал, на всю жизнь наемся. А у нас совсем, видно, заумрем скоро.
— А там что? Больно сладко, что ли? — опять усмехнулся отец.
— А в городе были бы деньги. Там что ни шаг, то съестной да питейный. Если деньги есть, то с голоду не умрешь. Всего много. Хоть и не пашут, а калачи едят. Ты подумай только: зимой в мороз на улице горячими калачами торгуют. Вот-вот из печки вынули, как огонь, рот обжигают.
— Ну а ты без денег не сидел там, в городе-то? — спросил отец. — То-то! Ходишь с пустым брюхом, никто головы не поворотит, не то что накормить. Хоть с голоду подыхай. Иди, Иван, в город, иди, там всякого с колокольным звоном встречают.
— А я бы вот, кабы молода была, дак в город бы улетела, — сказала бабка Парашкева. — А че? Хоть бы посмотрела, как другие живут. А может, удалось бы, дак и сама пожила всласть. А че ему, Ивану-то, здесь делать?
Но Иван ответил ей:
— Нет, бабуш, это надо хорошо обдумать. Уйдешь, а потом в коммуну не возьмут, стыда не оберешься. Да и не все там баско, не все по-людски. К примеру, никто ни с кем на улице не здоровается. Отменили, что ли? Дак ведь что это за жизнь? Будто ты и не человек и никому не нужен. Мужики с бабами под ручку, даже по простым дням так вот ходят, не только по праздникам или ночью, к примеру. Не-е-ет, днем. Срамота! Выходит, стыд под каблук, а совесть под подметку? В одном доме живут, а друг друга не только не знают, но и знать не хотят. Даже страшно становится, когда подумаешь. И говорят смешно. Как в киятре или как облезьяны. Совсем не по-нашему, не по-людски говорят, ты слушаешь и не поймешь ничего.
Иной раз у Ивана, видимо, снова возникало желание уйти в город.
— Уйду, — говорил он в расстройстве. — Надоело как нищий жить.
— Иди-иди, — отвечал отец, — там тебя ждут. Придешь, сразу встретят. «На, — скажут, — Иван, тебе пуд золота и живи как хошь, и не работай, а только гуляй». Да там столько Иванов таких собралось бы, что они давно съели бы друг друга. Попробуй-ко, я возражать не буду. Попытай счастья.
— А что? Может, и попытаю. Там, в городе-то, богатых людей не сосчитаешь, — говорил Иван. — У нас на всю деревню один Степа Миколин. А в городе? В одном доме, посмотришь, один богаче другого.
Иван, однако, так смелости и не набрался, чтобы в город уйти. Все какую-нибудь завитушку находил. Колебался и опасался, но о городе постоянно вспоминал.
— Вот не пойму я, почему в городе все слепнут? — как-то начал он разговор. — И едят хорошо, и в домах тепло, и не так работают, как мы. Не устают уж больно-то, раз с бабами под ручку кажный день ходят.
— В очках ходят — это чтобы видеть лучше. Читают много, — объяснил отец. — Каждый день газеты покупают.
— Господи, — влезла в разговор бабка Парашкева, — видела я одну бабу на Большом Перелазе, со стеклами ходит. И как они у нее на носу держатся? Говорят, книги какие-то нехорошие читала, против бога направлены, вот и плохо видеть стала. А потом еще и не работает нигде. С этими стеклами рази на телеге поедешь или на лошадь заберешься?
— Ну, зато и знают много, — сказал Иван. — Читают книги, потому и знают.
— А вот знают много в городе, и книги читают, и очки носят, и по́ртфели, говорят, у каждого, а почему, скажи, воров-то уж больно много в городе? — спросила бабка Парашкева и этим вопросом поставила Ивана в тупик.
— Дак ведь насчет воров-то что можно сказать, — начал тянуть время Иван, чтобы подготовить ответ. — Воры есть, но ведь не завсе вор крадет, да завсе его берегись. Но украсть, по правде сказать, ох мастера: с живого лапти снимут да тебе же продадут. Такие есть воры, что из-под тебя лошадь украдут, не заметишь. И грабителей, говорят, много. С кистенями ходят. Как ударит, так тебе тут и конец пришел. А то есть еще шайки грабителей, так душат заезжих на постоялых дворах. Захватывают сзади за шею большими клещами и душат.
Слушая Ивана, я все больше и больше начинал бояться города, как и он сам. У меня возникала недоверчивость к городу, которая вообще свойственна всякому деревенскому. Город в моем представлении превращался в нечто враждебное, чего надо опасаться, чего следует остерегаться в будущем.
Мама внимательно слушала и беспокойно присматривалась к Ивану. Кончилось тем, что она как-то сказала ему:
— Ну, слава богу, успокоилась я. Ведь сначала-то думала, что ты в городе и останешься. Боялась. А когда ты приехал, думала, туда убежишь.
— Что ты, мам! — воскликнул Иван. — Разве там нашему брату жить можно?
А мне, когда я приехал с войны в отпуск домой и увидел его, только что вернувшегося из госпиталя, он сказал, вспоминая то время:
— Ох, Ефим, не понравилось мне в деревне, когда я с конференции из губернии приехал. Хоть в петлю, будто с солнца весеннего в погреб посадили. Ох, переживал я, думал, убегу куда глаза глядят. Да тут еще в городе Родион Житов попался. Вот паразит! Какую он пропаганду вел, как меня обрабатывал! За неделю, которую мы вместе были, всю душу он мне отравил. И все насчет того, что крестьянина пожалеть некому, что город все себе заграбастывает. Специально водил меня в богатые дома да показывал, как буржуазия живет. Недаром его Егор Житов за брата не считал. «Дурандашник, — говорил он, — это которые по городу ходят, старье берут и орут во всю глотку: «Тащи чугун, железо, худы голицы, хрусталь и кости!» Егор Житов рассказывал еще, что он Родиона, брата своего, в городе встретил и прошел мимо, только плюнул так, чтобы он заметил. Я вот сейчас вспоминаю и думаю: вот ведь как можно голову задурить человеку! Бывало, приду на работу и вспоминаю, как в городе живут легко. В столовую приду — вспоминаю, как в городе едят сладко. Домой приду — вспоминаю, в каких постелях в городе люди спят. Понимаешь, почти до самой войны прийти в себя не мог. Пока Егор Житов не пришел и не сказал мне, что брата его, Родиона Селиверстовича Житова, расстреляли за то, что в казну государственную залез, как теперь говорят, в особо крупных размерах. Тут уж я совсем успокоился.
МЫ С БАБУШКОЙ БОЛЕЕМ
Первым заболел Василий. Он смотрел на всех тусклым взглядом, какой бывает у больных детей, и даже у меня вызывал жалость и сострадание.
— Воспа, — сразу поставила диагноз бабушка.
Оспой в деревне Малый Перелаз к тому времени уже болело несколько человек.
— Уберечь бы маленьких. Не дай бог, и на них перекинется, — хлопотала мама.
У бабушки на сей счет было свое мнение:
— Ныне болями пошло. Погли, все вокруг повально лежат. Так уж пускай и наши переболеют, вот болесть-то и отойдет.
А отец смотрел на Василия, бьющегося в жару, и говорил:
— Охранную оспу надо было привить.
Оспы боялись все. Да и было чего. От нее можешь умереть, но если и жив останешься, то будешь корявый, как терка, потому что оспа с клювом ходит, оттого и пятнает человека щедринками.
Кто-то посоветовал есть чеснок. Поверив, что чеснок семь недугов изводит, мы ели его беспощадно. В избе висел острый и тяжелый дух.
Вечером у меня особенно чесался глаз. Я сказал маме. Она спросила, какой. Когда я ответил, что правый, мама обрадовалась:
— Правый чешется — радоваться.
А наутро меня охватил озноб. Я залез под лохмотья, разбросанные на полатях, все собрал на себя, чтобы согреться. Завтракать не стал: не хотелось вылезать из тепла. На полати поднялась мама:
— Ты что забился, как репей в шерсть? Заболел, что ли?
Мне не хотелось говорить. Мама села около меня и начала ласкать:
— Болезный ты мой, сердечный… Жалобный мой, желанный… Ты у меня один, кого люблю, по ком сердце болит.
Я высовываюсь наружу, приподнимаюсь на локте, ощущаю кружение головы, болезненное состояние. Потом не только голова кругом идет, но и все предметы начинают кружиться вместе со мной.
— Да сохранит тебя господь! — шепчет мама, осеняет меня крестом и, испуганная, сползает с полатей.
Моя болезнь взволновала и бабушку. Дело в том, что из всех своих многочисленных внуков и внучек она выделяла меня особо. Как и все старухи, она прощала мне всяческие проделки за нежность, которую я время от времени проявлял к ней. Особенно я пользовался этим, когда ждал наказания. Тогда я незаметно подбегал к ней и бросался на грудь, обнимая за ноги, когда был мал, или охватывая руками широкие бока, когда подрос.