Митрофана даже передернуло. Ему страшно было расставаться с тулупом.
— Да ей-богу! Провалиться мне!
— Э-э-э, клятва твоя до первого поднесения.
— Дак ведь я не на богатого мужика шлюсь, а на бога! — с трепетом выкрикнул Митрофан, понимая, что его божбе не верят.
— Безгуменник он, — сказал отец.
— Ну и что? Мы и добиваемся, чтобы все жили хорошо, — пояснил уполномоченный.
— Дурной он, у него вовек такого тулупа не бывало, он не знает, что делать с ним. Пропьет он.
— Так давайте поверим ему как пролетарию. Нечто он без разума совсем?
— В том-то и дело. Ты его на берег, а он в воду. Не вытащишь его.
— Ну, давай еще раз поверим. Ты, Митрофан Павлович, учти, я тебя под свою личную ответственность беру. Не подведи меня.
Митрофан торопливо кивал головой и клялся:
— Да неужели я враг самому себе? Неужели так всю жизнь и жить в холоде да в голоде? Да неужели и к нашему берегу так и не привалит хорошее дерево? Неужели я такого человека, как вы, подведу?
Он поспешно ушел.
Уполномоченный оправдывался перед отцом:
— На вид мужик сообразительный. Понимает все. Неужели обманет?
Отец угрюмо сказал:
— Всякий гад на свой лад. Умеет он казанской сиротой притвориться.
На следующее утро я увидел Митрофана на дворе. Он щеголял в тулупе Степана Николаевича. Сначала, забыв вчерашнее, я не узнал его. Привык видеть его в рваной одежонке, которая одна была на все сезоны, а тут вдруг, на тебе, богатый тулуп и в нем — Митроша Косой. Я от неожиданности остановился и стоял разинув рот. Митроша заметил, какое впечатление он произвел на меня, и тоже остановился. Распахнул тулуп, чтобы я увидел длинную и густую шерсть на овчинах, и гордо заявил:
— Вишь, полномоченный за раскулачивание дал. Им без меня ничего бы не сделать. Я как Степку-то Миколина напужал, я те дам! Я был ничем, да? А теперь я стал всем. Слышал? Да теперь я кого угодно раскулачу, хоть отца твоего, хоть самого Егора Житова. Вот тебе и на!
Митрофан щеголял в тулупе. Но недолго торжествовала справедливость. В воскресенье он поехал в Большой Перелаз. Отец лошади ему не дал, сказал, что нечего ему в селе делать. Кто-то из проезжавших мимо мужиков подсадил его к себе в сани, и Митрофан в веселом расположении духа, с настроением счастья и благодушия укатил в село. Как же в таком тулупе не показаться в волости?
А ночью Малый Перелаз был разбужен пением и криками пьяного Митроши Косого. Он шел раздетый, дрожал от холода и предчувствия наказания, но пел, стараясь показать себя лихим кутилой.
Тулуп Степана Николаевича был пропит Митрошей Косым решительно и бесповоротно. Но не хмель беда, а похмелье. Утром отец послал меня за Митрофаном:
— Приведи этого старого козла. Да чтобы сразу шел!
Я прибежал в старый дом, где жил Митрофан, открыл дверь и вошел. Митрофан спал, как спят после пьянки. Я начал его будить. Он отпихивал меня руками и ногами. Только когда я крикнул что есть силы: «Дедушка Митрофан, тебя отец зовет!» — хмель и сон враз слетели со старика. Он вскочил на ноги и как ни в чем не бывало проговорил:
— Вот он я. Чего изволите?
— Отец зовет. Приведи, говорит, этого старого козла ко мне.
Митрофан шел робко и пытался оправдаться передо мной:
— Ты, Ефимка, посуди: грех да беда на кого не живет? Небось и отец твой, Егор Ефимович-то, он у нас сейчас председатель, дай ему господь здоровья хорошего… Небось и Егор Ефимович молод бывал, так тоже с грехом живал?
— Так ты же, дедушка Митрофан, старик. Какой грех у старика? — спрашивал я, недоумевая.
— Ну дак и что? Значит, молодым не грешил. Так, что ли? Вот сейчас приходится грешить. Надо ведь свое взять.
Митрофан приоткрыл дверь, ведущую в нашу комнату, увидел сидящего там отца и с опаской, страхом и тревогой остановился, словно провинившаяся собака, которая понимает, что ее будут бить. Поклонившись отцу, он проблеял:
— Не во гнев твоей милости…
Отец встал, подошел к двери. Распахнул ее широко перед растерявшимся Митрофаном, сказал сурово:
— Ну, что заглядываешь, как собака в кувшин? Заходи да выкладывай свою повинную.
— Дак голова болит, — залепетал Митрофан.
— Ничего, — сказал отец, — заду легче. Садись.
Митрофан сел. Начался допрос:
— Ты мне вот что скажи: ездил вчера в волость?
— Кто? Я?
— А кто же? Я, что ли?
— Я? Ездил.
— Ты что это сам свою седую бороду-то оплевал?
— Бороду-то?
— А что же еще?
— Дак ведь, Егор Ефимович, что поделаешь-то. Мой грех до меня дошел. Покарал меня бог за вину мою.
Митрофан заехал пятерней под пиджак и стал широко и настойчиво чесать спину.
— Ну-ну, давай выкладывай, хватит чесаться-то.
— Дак ведь как перед богом, Егор Ефимович!
— Ну?
— Дак ведь и трех ден я его не носил, проклятого. Вот вредный тулуп! Весь в Степу Миколина. Во всю жизнь ни разу никому в карман не заглядывал. Со мной этого и в заводе не числилось, чтобы я украл у кого грош али причинил кому убыток. А тут на́ тебе, запнулся за чужое, все равно что уворовал.
— Да, видно, случая такого не подворачивалось. Возможностей не имел. Так, что ли?
Отец сел удобнее, успокоился, сказал:
— Ну, давай всю подноготную и не ври. Все, как было, говори.
Митрофан обрадовался, ожил:
— Все-все, Егор Ефимович, как перед богом…
Остановился, почесал под бородой, тряхнул головой и начал свой длинный рассказ:
— Так ведь еще когда к селу подъезжали, заболело сердце мое. Ну, думаю, не к добру это. Даже и обратно бы домой. Да уж что делать? Поехал. Попрощались мы с мужиком, который меня к себе в сани подсадил, он на мельницу уехал. А я тут как раз на базаре Митяя из Верхобыстрицы встретил. Знаешь, хромой такой. Говорят, богатый мужик. Встретились, значит.
«Здорово, Митрофан Павлович, — говорит, — что, али хлеб на базар привез?» — «Я-то? А то что же?» — говорю. «Ну а почем отдавал?» Ну, я сказал, почем нынче овес. «А наших робят с ячменем видел, что ли?» — «Я-то? — спрашиваю. — Нет, не сустрелся». Купили мы с ним калачей ребятишкам — мои уж больно калачи любят. «Ну, послал же нам господь, — говорит Митяй, — зиму хорошую. Только холодно больно без тулупа-то». А сам на тулуп мой смотрит, глаз оторвать не может. «Без тулупа-то невсутерп, — говорит, — приходится». — «Дак ведь что, — говорю, — заведи себе, ты мужик-то богатый». — «Да боюсь, — говорит, — как бы не раскулачили. Теперь завсе мода такая пошла». Ну, поговорили еще о всяком таком. «А я вот, — говорит, — ныне утром, чуть забрезжило где-то, еще на зорьке вскочил и все гоношился чего-нито на базар свезти да купить деготьку, да соли, да для домашнего дела — поведенье-то наше, вестимо, сам знаешь. Так, — говорит, — и поесть не успел. Сейчас вот домой собираюсь, могу и тебя прихватить. Да только вот к куму заеду, похлебаю чего-нито».
Ну, пошли мы с Митяем к куму-то его, выпили по махонькой да каши с салом поели. Митяй-то сам ест и мне говорит: «Ты ешь, не стесняйся, брюхо крепче, дак на сердце легче». Вот поели и пошли к лошади-то его. И все бы хорошо, если бы попа черт не вынес. И откуда он появился? И надо было ему в аккурат самый. Только мы вышли из дому, а поп-то дорогу и перейди. Ну, думаю, быть беде. А Евграф-то возьми да и скажи.
— Это какой еще Евграф? — сурово спросил отец.
— Митяй из Верхобыстрицы, — поправился Митрофан. — Вишь как тебя напужался, имена путать начал.
Вот Митяй-то возьми да и скажи: «Давай, — говорит, — Митрофан Павлович, еще в казенку зайдем. Кум-то пожадничал». Пришли в казенку. Нацедили нам по стакану винца. Потом чеплашки по три браги. Я Митяю-то говорю, что у меня деньги все. А он говорит: «Не беспокойся, свои люди». Я возьми да и захмелей. А мужик-то, Митяй из Верхобыстрицы, говорит: «Давно ли тулуп-то такой спроворил?» И пристал: вот скажи да скажи. «Да нет, — говорю, — советская власть дала». А че мне стесняться-то? Я же не украл у кого. «Степу Миколина, — говорю, — раскулачили, а меня как последнего бедняка и одели». — «А где, — спрашивает, — Степан-то сам?» Спрашивает, а сам озирается по сторонам, боится чего-то. А мне, думаю, чего бояться? «Услан, — говорю, — березки считать. Сослан в Сибирь как класс. По большой дороге ушел, значится». Тут он меня и забарабал, как клещами захватил. Совсем ограбил. «Продай, — говорит, — мне тулуп твой. Он все равно тебе даром достался. Да и у вас, в коммуне, этих тулупов-то больше, чем мужиков. Тебе еще дадут. А ты, — говорит, — на эти деньги-то на мои всю муницию справишь, с ног до головы оденешься да еще домой останется».
Снял я тулуп-то. Он мне деньги сует. «На, — говорит, — уж я тебя не обижу, Митрофан Павлович».
Ох, Егор Ефимович, какие деньги-то у меня в руках были! Дела агромадные. Ну и радости было. Понял я, что всего веселее свои денежки считать. Подсчитал я деньги-то да вроде задремал. Очнулся, а уж Митяя-то и след простыл. Вижу, сидит рядом со мной мужик. Спьяну-то и узнать не могу: вроде кум, у которого мы с Митяем обедали, а вроде и не он. «Откуда, — говорит, — ты такой появился?» Это он меня спрашивает. «Кто? Я?» — спрашиваю. «Да, ты». — «Откуда? — говорю. — А с базара». — «А где, — говорит, — ты живешь-обитаешь?» — «А, — говорю, — с Малого Перелаза я».
Митрофан замолчал, почесал под бородой и после раздумья снова заговорил:
— А мужик-то наклонился ко мне и так тихо, чтобы никто не услышал, шепчет: «Из-за границы, бают, ввезены поддельные деньги». Тут меня какой-то зуд взял: дай-ко, думаю, погляжу, у меня-то какие. Вытащил я деньги-то.
С этого все и началось. Опять начали пить. А я этому мужику, видно, деньги-то все и отдал. Друг-то всех денег дороже. Ну, пили мы с ним и целовались. Потом я опять уснул. Потом пришел в себя, чувствую, замерз: зуб на зуб не попадает. Посмотрел в карманах — пусто, и в том, и в другом. И мужика след простыл.
Ну что, делать нечего. Попросил Христа ради горячего. Приказчик-то добрый оказался, налил. Ну я и… Откуда силы взялись. Домой побежал. Дорога-то убродная, снегу навалило по колено. В полночь пришел, разогрелся.