— Егор, ты погляди, Ефимка-то наш какой круглый стал. Выгулялся за лето.
На что отец ответил:
— А что, парень в силу входит. Мужик как-никак.
Авдотья, отпаивая меня молоком, говорила:
— Пей, пока есть. У нас, в коммуне-то, не больно откормят. Всё в город да в уезд норовят отвезти.
Как-то я заметил, что Авдотья пристально смотрит на меня. Спросил раздраженно:
— Ты че?
— Дак ведь и посмотреть нельзя? — ответила она обиженно. — Вишь ведь какую власть забрал. А смотрю-то я почему? Больно ты басок стал — весь в отца своего. Ох, бабы его любили, жеребца вороного! А думаю-то я о чем? Как под копытом станет сыро, дак не больно молочка-то попьешь. Дело-то к осени катится. Пользуйся, поминай Авдотью.
Так, казалось, и закончится скоро наша с Палькой коровья эпопея. Я пойду учиться, а Палька, свободный от дел, будет бегать по деревне с санками. Баба Шуня в школу его не отдавала — учила сама закону божьему.
В начале осени голые поля, освободившись от всего, что на них выросло за лето, казались усталыми и неуютными. От перелесков и кустарников ветер неустанно приносил пряные запахи увядающей листвы. Леса стояли бронзово-зеленые и красноватые и были не столь восхитительны, сколь грустны. Природа жила в ожидании холодов. Она сбросила с себя веселые и нарядные одежды и стояла кроткая и унылая.
Весной, начиная пасти коров, мы с Палькой были полны надежд. Мы ждали: вот будет что-то хорошее, какая-то радость, произойдет что-то такое, чего еще никогда не было. Но сейчас, когда луга из зеленых превратились в желто-грязные, а редкие осенние цветы приобрели бледный оттенок и лиловатый вялый отлив, все надежды испарились. Осталось одно: ожидание холодной зимы, которая придет на смену дождливой и грязной осени, закроет землю белой пеленой, заморозит ее — тогда все будут жить ожиданием весны.
Желтые прозрачные листья то и дело кружились вихрем по полям и дорогам. Косые лучи солнца то покрывали землю неуверенными длинными полосами света, то быстро исчезали.
Время от времени выпадали дни, в которые природа, видимо, забывала, что наступила осень. Было по-летнему светло и жарко. Откуда-то появлялись оводы. Они шумели, жужжали, нападали на стадо. И было неспокойно.
Однажды, в один из таких дней, Палька пришел печальный. Я это сразу заметил и потому спросил:
— Ты че?
— Заболел.
Авдотья тут же определила причину болезни:
— Вишь, молоко не пьешь. Все бога боишься да надеешься на него, что он тебя напитает. На-кося, выкуси. Напитали такого, вперед ногами вынесли. И ты потому такой болезный. Погли, Ефимка-то какой стал!
Палька молчал, а мне было стыдно. Казалось, что я предал Пальку.
В этот день в стадо выпустили быка. Это был не какой-нибудь беспородный деревенский замухрышка. Бык был племенной, огромный, тяжелый и страшный. Егор Житов привел его из города. Говорили, большие деньги за него коммуна заплатила. Когда весь скот собрался на выгоне, бык мощными рогами отшвырнул жердь, как игрушечную, с изгороди и устремился на клеверище. Коровы бросились за ним.
— Ефимка! — крикнула Авдотья. — Заверни этого черта! А ты, Чибрик, задержи стадо! Не пускай его на клевер — обожрутся. От Егора Житова попадет.
Несмотря на распорядительность, проявленную при этом, сама Авдотья и шагу не ступила.
Я стороной обошел быка и встал на его пути. Бык остановился, наклонил голову и начал рыть землю копытом правой передней ноги.
— Куда? — угрожающе крикнул я, вспоминая, как это делают мужики, отвел кнут назад и с силой выбросил его вперед.
Раздался страшный удар. Бык попятился.
— Ага! — крикнул я злорадно. — Что, волчья сыть, получил?
Снова отвел кнут назад, снова с силой выбросил его вперед и, как учил меня Гриша Косач, одноглазый и жестокий парень, повел кнутовище на себя. Вместе с громким ударом, с треском, похожим на выстрел, бык всей своей тяжестью подпрыгнул и, не удержавшись на ногах, упал на землю и остался лежать в таком унизительном положении.
— Ну что? — захохотал я, торжествуя победу, и стал приближаться к быку. Страх мало-помалу выходил из меня.
Бык лениво поднялся и подчеркнуто нехотя направился к выгону.
Я сделал еще несколько хлопков кнутом, и все коровы трусливо побежали за быком. Мне было радостно оттого, что бык побежден.
С выгона скот привычно пошел по прогону на дальнее пастбище. Бык затерялся в стаде, и мы о нем на время забыли.
На пастбище сначала было спокойно. Мы с Палькой сели на бугре, с которого все стадо было видно как на ладони.
— И как ты его не боишься? — спросил Палька.
— Почему не боюсь? — ответил я откровенно ему, как другу. — Я до того боюсь, что колени подгибаются. А что делать? А если скот траву вытопчет? Что тогда Егор Житов скажет?
Палька смотрел на меня с восторгом. Я радовался оттого, что он простил мне малодушие с парным молоком.
Бык вначале ходил в стороне, насыщался зеленью. Правда, раз к нему подбежал отсаженный от матери сосун, но, увидев грозного хозяина стада, повернул обратно и несколькими прыжками преодолел расстояние, отделявшее его от коров.
Бык продолжал спокойно щипать траву, когда к нему снова подбежал осмелевший отъемыш. На морду у него была навязана ежовая шкура с иглами, чтобы корова не давала ему сосать. С разбегу несчастный теленок ткнулся ежевиной в бок своему отцу. Тот мотнул головой, и теленок упал как подкошенный. Бык на это, однако, не обратил внимания и уходил от лежащего теленка все дальше и дальше.
Когда Палька подбежал, чтобы оказать помощь, теленок резко подпрыгнул, встал на все четыре ноги и бросился спасаться к коровам.
Бык вошел в стадо и начал ходить вокруг молодой телки. Та с испугу шарахалась то в одну, то в другую сторону, но он настойчиво отбивал ее от коров. Когда эта пара отделилась, Авдотья крикнула мне:
— Ефимка, че ты смотришь на него? Огрей как следует!
Я откинул кнут назад и нанес быку удар, после которого тот, забыв о своих намерениях, вскинул голову и бросился в стадо.
Авдотья была довольна моими решительными действиями, а поведение быка порицала:
— Вот ведь, дурак, какую выбрал — году нет. Куда ей, она еще на ногах еле держится. А в стаде иные ходят по четвертой траве, никак не обходятся. Вел бы праздную да гулял бы с ней, тогда, смотришь, и яловых бы не было. Ты погли-ко, Ефимка, как они на него смотрят.
Действительно, когда бык проходил мимо, коровы оживлялись, вытягивали головы, принюхивались к нему и призывно ревели.
— Иди к яловице, коровья смерть! — крикнул я быку, чувствуя, что меня заносит.
Тот поднял тяжелую голову, внимательно и недовольно посмотрел на меня. Но я уже совсем распоясался.
— Ты че, чума, смотришь? — крикнул я. — Думаешь, испугаюсь?
Бык закрыл глаза и отвернулся.
К полудню скот начал дурить.
— Ишь, с жиру бесится, — указала Авдотья.
Коровы бегали кругами. Они ревели и прыгали, задрав хвосты. Крупные оводы донимали скотину.
Мы погнали стадо к реке, к водопою. Впереди шел бык. Он медленно продвигался по высохшему руслу ручья и, когда подошел к реке, загородил собой проход к воде. Стадо остановилось перед крутым спуском, не решаясь двигаться вперед. Мы встали по сторонам и некоторое время, наблюдая беспокойство коров, не знали, что делать. Предприимчивая Авдотья быстро нашла решение.
— Ребята, идите по ту сторону! — крикнула она. — Ефимка, дай ему кнута!
Мы с Палькой перепрыгнули через речку и начали подходить к быку с разных сторон.
Я подошел к быку ближе, чем Палька, и с противоположного берега, через реку, ударил его кнутом. Удар пришелся по брюху. Бык наклонил голову, потом не торопясь обернулся направо и налево, озирая все стадо и нас с Палькой. Я отчетливо увидел у быка на лбу зализанный вихор из жестких крутых волос. Бык повернулся к нам другим боком, и на окороке я увидел выжженное жегалом тавро — буквы К и П. Они означали название нашей коммуны — «Красный Перелаз».
Я снова ударил кнутом, но быка не задел. Он повернулся ко мне и сделал шаг вперед. Скользнув вниз, к воде, он уперся, и копыта широко раздвоились. Бык приник влажными ноздрями к воде, тряхнул головой и начал сосать освежающую воду. При этом не сводил с меня внимательных светлых глаз. Мощный хвост он закинул на широкий костлявый зад. Время от времени он подергивал мускулами, сгоняя надоедливого овода, отчего по его гладкой, лоснящейся коже пробегала нетерпеливая волна.
Я увидел, как бык все больше и больше задом сползает к воде, и вдруг понял, что он готовится прыгать. Тогда я бросился бежать, споткнулся, больно ударился о камень, упал. Кнут за что-то зацепился, кнутовище вырвалось из руки и отлетело в сторону. Когда я повернулся, чтобы найти его, я увидел тяжелый и мощный прыжок быка.
Ужас охватил меня, и я начал судорожно отползать от быка, скуля. И в это время услышал отчаянный крик и увидел, что ко мне бежит Палька.
Бык шел на меня неторопливо. Он бил себя хвостом по заду, голову держал низко, вполоборота, так что виден был лишь его левый кровавый глаз, нацеленный на меня. Он шел, сотрясая и разбрасывая по сторонам землю. Казалось, ничто не способно было его остановить, и я замер на месте. Я уткнулся в землю, кричал: «Ма-а-ама!» — и не слышал своего голоса; как во сне, захлебываясь, глотал горячий воздух и уже представлял, как бык пронзит меня насквозь выставленным вперед рогом, раздавит своей тяжестью и я буду валяться мертвый на берегу. Я закрыл глаза и ожидал, что вот-вот это произойдет. И в это время голос Пальки заставил меня поднять голову и осмотреться.
— Ефимка, уходи-и-и!!! — кричал Палька.
Он подбежал к быку сбоку и, размахивая руками, пытался его остановить. Но бык не обращал на него внимания. Тогда Палька схватился за рог, но бык и этого не заметил и тащил его за собой. Палька отскочил в сторону. Я увидел его огромные округлившиеся глаза и белое лицо. Бык повернул к нему голову и на миг остановился. Палька забежал вперед, широко раскинул руки и загородил собой дорогу быку. Я отполз в сторону. И в то же мгновение увидел, как бык прочертил по земле рогом в сторону Пальки, устремился вперед и, когда наткнулся на него, свирепо бросил голову вверх. Палька вскрикнул и упал на камни. Потом отполз в сторону, приподнялся на локте, встал на четвереньки, на обе ноги.