— Эк-кой гордец!
Но лошадь не обращала уже внимания на его привычные понукания.
Вот и Содомово. Появилось неожиданно. Мы въезжаем в деревню, заворачиваем к дому председателя сельсовета. Наталья Константиновна спрашивает:
— Ефим, бумагу и карандаш не забыл?
Я молча показываю узелок, который не выпускаю из рук и в котором завернуты бумага и карандаш. Мы въехали в широкий двор, выпрягли мерина. Председатель сельсовета, мужик без одной ноги, положил лошади сена. Я посмотрел: сено хорошее, не пожалел председатель.
В избе, когда мы разделись, сразу же начались аханья и оханья баб в мой адрес:
— И ште за ребенок? Ну и ште за парнечек? И откуда такого привезли?
— Из коммуны «Красный Перелаз». — ответил я.
— И чей такой?
— Егора Перелазова.
— Весь в мать, эка ведь чистюнька.
Вообще я нередко слышал такие комплименты не только от баб, но и от мужиков, поэтому переносил их спокойно. Бабы и мужики еще долго рассматривали меня с любопытством простых людей и, не стесняясь, говорили если не мне, то друг другу о впечатлении, которое я производил.
Наталья Константиновна вошла в избу, поздоровалась с бабами и мужиками, которые там уже сидели, и спросила:
— Ну, как живете?
Все начали отвечать вразброд:
— Вашими молитвами.
— Живы своими грехами.
Чем дольше я живу, тем больше меня удивляет, как говорит простой народ. Прежде всего выразительность, умение словом, несколькими словами передать выражение лица, характерную позу, жест, даже целую бытовую сцену, какими бы сложными и неожиданными они ни были.
Вскоре в избу набилось полно народу и началось собрание. Избрали председателя (мужика без ноги) и секретаря (меня). Мы уселись за стол.
Наталья Константиновна сделала доклад. Она говорила о революции, о Ленине, о необходимости создания коммуны в деревне Содомово. Все слушали тихо, с большим вниманием и, казалось, с удовольствием. Но мало-помалу доклад стал превращаться в беседу, и я понял, что протокола мне не написать, — не сумею.
— Разве вы живете? — спрашивает Наталья Константиновна мужиков.
— Дак ведь, конечно, не дай бог, — говорят они. — Житье наше дождем покрыто, ветром огорожено.
— Вы все неграмотные, а без знаний разве из нужды выбьешься? — спрашивает Наталья Константиновна.
— Дак ведь мы понимаем серость нашу. А что поделаешь? — отвечает один.
— А зачем оно нам, образование-то ваше? — говорит другой. — Вон у вас, в Малом Перелазе, Степан Миколаич и вовсе неграмотный, ни единой буквы не знает. А какое хозяйство завел! На всю волость один. Мыло-то серо, да моет бело!
— Измылилось ваше мыло! — кричит председатель из-за стола президиума. — Все на нет вышло! Нет вашего Степана Миколаича.
— Дак и что, без него лучше стало?
— Будет лучше.
— Не зарекайся.
Я смотрю на этого мужика и думаю с неприязнью: «Наверно, кулак». Взгляд у него недружелюбный и гордый.
— В коммуне, — объясняет Наталья Константиновна, — все общее. В этом ее сила.
— Значит, — улыбается кулак, — что есть — вместе, а чего нет — пополам? Правильно я понимаю?
— Так да не так, — говорит Наталья Константиновна. — Вот вы поглядите: муравьи да пчелы артелями живут, и работа спора.
— А ты пчел да муравьев живых-то видела? Может, на картинках токо? Ты погляди, у них суетня-то какая.
Мужики смеются. И сквозь шум новый вопрос:
— А вот скажи мне, гражданочка, даст ли государство коммуне лошадей?
Наталья Константиновна не успевает ответить, как другой мужик подхватывает:
— И дурак кашу съест, было бы масло. Если бы лошадей дали, так мы бы и к черту, не только в коммуну пошли.
— Ты вот посмотри на них, товарищ Шангина, — говорит председатель, — для них казна — безыздойная корова, ее не выдоишь дочиста. Дай лошадь, так он и в коммуну пойдет. А того не соображает, где ее государству взять? Много тебе царь лошадей давал?
— Да ваше государство только с мужика дерет. Вот и сейчас надумало с этой коммуной. Мерина в гости зовут не мед пить, а воду возить.
— А что так?
— А рази не видишь? Коммуна-то перелазская. Всех переобули из сапог в лапти.
Я думал: у кого сапоги были в Малом Перелазе? Не видел ни у кого, но в разговор встревать побоялся.
— Говорят: «эксплуататоры, эксплуататоры». А что? Одних прогнали — другие сели. Вон у них Вася Живодер: пропил да прогулял всю потребиловку, а сейчас в коммуну возвернулся.
— Дак ведь была бы падаль, а воронье налетит.
— Егор Житов у них как помещик — на дрожках ездит по полям да покрикивает.
— А ты помещика-то видел когда-нибудь живого? — спрашивает председатель.
— Не приходилось. Рассказывают.
— Дак это ведь на веки вечные заведено. Мы и на том свете служить на кого-то будем: они будут в котлах кипеть, а мы станем дрова подкладывать. Видно, судьба такая.
— Да, где вороне ни летать, все навоз клевать, — говорит мужик, на что Наталья Константиновна отвечает:
— Вот мы и хотим, чтобы вы перестали в навозе возиться.
— А кто с навозом-то будет? Без него земля и жита не даст.
— Нет, работа будет легче, — объясняет Наталья Константиновна.
— А как же в Малом Перелазе? — спрашивают ее. — Там еще больше спину гнут, чем прежде. Дак зачем нам это?
— А поглядите-ко на этот Малый Перелаз хваленый. Деревня-то какая веселая была, а нынче — одна работа. Жалость берет.
— Да нашел кого жалеть. Там народ-то не крюк, так багор. Мошенники. Вон как наших отхлестали!
— Хороша деревня, да улица грязна. Слава больно худая идет об ней.
— Это на вей-ветер сказано, — обрывает председатель, защищая коммуну.
— А что? Разве неправда? От царя-батюшки избавились, не ндравился больно, так сейчас партейцы заместо его.
Потом начали осуждать, что коммуна выехала жить в поле. Видно, чтобы никто не знал, что они там вытворяют. Под одним одеялом спят, говорят. А в поле-то ни кола, ни двора, ни дерева, ни кустика, даже колодца нет, один осот.
— Колодец есть, — крикнул я, — а дворы строят!
Мой крик не потерялся среди гама мужиков и баб. Один мужик посмеялся надо мной:
— Ишь ты, тоже облокат нашелся.
— Нет, эта капель не на нашу плешь. Глядишь, и нас так же вывезут.
— Это потому так худо, — говорит председатель, — что внове. Это только сперва коммуна страшна.
Мужики и бабы снова начинают шуметь: кто кричит, кто смеется. Но встает высокий и здоровый мужик и громким голосом заглушает всех:
— Погодите! Что вы все одурели, что ли? Нас же, дураков, учат, а мы отворачиваемся. Живем как свиньи, ничего не знаем. Только работа да самогонка.
Другой поддерживает его:
— Че на бабу набросились? В своем гнезде и ворона коршуну глаза выклюет. Ты что на нее орешь? Она ведь не дома.
Тот, на кого он прикрикнул, оправдывается:
— Да кто ее знает, какая она. Куда она правит, кто ее подхлестывает.
На это Наталья Константиновна отвечает ему:
— Я что-то не поняла.
— Дак ты ведь, верно, партейная?
— Да, я член партии.
— Ну, дак я об этом и говорю.
Но разговор начинает идти опять поперек.
— А вот своих бы, деревенских, послушать, — говорит бородатый мужик и упирается глазами в Наталью Константиновну, рассматривает ее будто вещь какую. — Ведь ты же сама в поле не пойдешь? Погляди, какие у тебя руки нежные.
Я посмотрел на красивые пальцы учительницы.
— Не к коленцу пляшешь! — обрывает мужика председатель.
— А знаешь, что я тебе скажу? — продолжает мужик свое. — Напрасно ты это, баба, затеяла. К чему ты мешаешься в чужое дело? Чужой ворох ворошить — только глаза порошить. Конечно, че говорить? Ведь и ты и мужик твой, поди, грамотные? Ведь вы что: коммуна не пондравилась — в город ушли. А нам хомут на всю жисть.
Сейчас могут показаться наивными страхи крестьян перед колхозом. Но тогда это было так же страшно, как выйти впервые в космос. А может быть, еще страшнее.
Между тем мужики накурили в избе так, что дышать нечем стало.
— Да прекратите вы курить или нет? — вскрикивает Наталья Константиновна. — Дышать нечем!
Мужики воспринимают это как причуду.
— Угорела барыня в нетопленой горнице, — хихикают они в ответ.
Табак кружит голову и вызывает дурноту.
— А я вот что спрашиваю: чего это бабу-то прислали коммуну организовывать? Что, у этих партейцев мужиков не хватает? Известно, бабий ум что коромысло: и косо, и криво, и на два конца. Баба есть баба.
Но председатель снова вступается за Наталью Константиновну, которая не знает, что сказать.
— Ты, Тимофей, сам с ноготь, а борода с локоть. А не было бы у тебя бороды, так ты бы тоже баба бабой был, — говорит председатель.
— Да я хоть тонок, да звонок, — хвастливо заявляет Тимофей. — Жилист я.
Председатель кричит, стучит по столу и, когда все затихают, говорит:
— Дак разве это собрание, граждане? Давайте по делу, что ли, говорить будем!
Председатель берет собрание в свои руки, Наталья Константиновна только по сторонам смотрит растерянно. Председатель говорит:
— Вас же, дураков, уму-разуму учат. А вы будто сами себе враги. Ничего слушать не хочете.
— Дак ведь должны мы знать, куда нас зазывают?!
Внутри у меня все кипит. Я с возмущением думаю, почему Наталья Константиновна разговаривает с мужиками так тихо и спокойно, не повышая голоса, будто оправдывается в чем-то. Их надо бить по глупым головам, стрелять белогвардейцев, как в кино это делают, чтобы они поняли. Кулаком в их суконные рыла. Сами себе враги!
— Ну вот ты, Максиментий, — спрашивает председатель мужика, выискивая, на кого бы опереться. — Ты мужик умный. Как смотришь?
— А что? Я так скажу: съесть-то погано, да и выплюнуть жаль, — говорит умный старик.
Я на глаз определяю, что это середняк, а он продолжает неторопливо, и все слушают:
— Мужик сосну рубит, а по грибам щепа бьет. В городе-то социализм строят, как дом новый рубят, а в деревню щепки летят. Вишь, городу на стройку хлеб нужен. Вот коммуна ваша хлебушка-то городу и даст, куда с добром. Понимать надо. А если он коммуне потребуется? Кто на это мне ответит, я спрашиваю? К примеру, недород. А тоды рази город нас кормить будет? А чем? Он же жита не сеет.