Я ехал домой гордый.
— Вот ведь неуклюжий какой! — говорил Гаврил Заяц, когда лошадь скользила.
Я ехал и думал о том, как мой отец приедет в Содомово, председатель соберет ему мужиков, и отец быстро, без лишних слов организует еще одну коммуну. Он уговаривать не будет. Стоит ему только посмотреть, как он обычно делает, когда кого-то нужно образумить.
Ехал, мечтал, и даже в мыслях не было того, что скорая поездка отца в Содомово обернется для него и для всех нас трагедией.
БРАТЬЯ КОКОРИНЫ(Начало)
В тридцатом году, весной, Егор Житов, председатель коммуны, привез в телеге двух братьев Кокориных — Васю и Колю.
— Кого это ты, Егор Селиверстович, привез-то? — спросил его Гаврил Заяц, который был всегда в курсе всех событий, происходивших в коммуне, ибо ему до всего было дело.
— Да вот двух парней с Заостровицы. Совсем умирают.
— А я думал, опять свиней породистых, — разочарованно произнес Гаврил. — Я гляжу, они в соломе валяются. Только, думаю, уж больно худые. Может, порода такая, кто ее знает. Для щетины специально разводится.
— Ладно, — сказал председатель, — хватит городить-то. Выпряги да помоги ребятам до столовой дойти. Я скажу, чтобы покормили.
Старший из братьев, Василий, сам, правда с большим усилием, выбрался из телеги и стоял, опираясь на нее и озираясь по сторонам. Ему было лет пятнадцать. Он был высок и худ, напуган и озабочен. Николая, младшего брата, пришлось из телеги вытаскивать. Он был настолько заморен и слаб, что когда Гаврил Заяц и Алеша Маевский подняли его и попытались поставить на ноги, то оказалось, что его не только ноги не держат, но даже голова падает, как у куклы.
Василий вошел в кухню осторожно, придерживаясь за стены, косяки и лавки, а Николая внесли, посадили на скамейку и привалили грудью к столу, чтобы не упал. Василий сел рядом и левой рукой придерживал младшего брата.
Бабы принесли щей в алюминиевых мисках, положили хлеб, дали ложки. Таких голодных людей, как братья Кокорины, я отроду не видел. Чего греха таить, в детстве я только временами бывал сыт, а чувство голода испытывал постоянно. В те годы мы все недоедали. Но как набросились братья на еду — это даже нам было в удивление. Это стоило посмотреть. Они глотали, не прожевывая. Бабы принесли еще хлеба и щей. Братья проглотили и вторую порцию невкусного, приевшегося нам и давно опостылевшего хлебова. Казалось, ложки мешают им есть, поэтому, чтобы ускорить насыщение, они выпивали остатки щей и вылизывали миски точно так, как это делают голодные и бездомные собаки.
Вокруг них стояли мужики и бабы и обсуждали их действия, а мы, мелкота, открыв рты, наблюдали эту картину, переглядывались и весело посмеивались.
В столовую вошел Егор Житов и всех зрителей выгнал вон:
— Что, голодных людей не видели? А ну-ка, марш отсюдова все!
Сначала выскочили мы, потом нехотя и неторопливо вышли бабы и мужики. После этого в коммуне только и разговоров было, что о голодных и умирающих братьях.
Дня через три старший из братьев, Василий, появился в столовой в самый разгар обеда. Когда мужики и бабы увидели этого заморенного парня, его внешность вызвала у них одну жалость:
— Ишь ты, как выголодал.
— Велик жердяй, да больно жидок.
А Василий стоял у печки как экспонат на выставке на белом фоне и во весь рот ухмылялся. Пообедавшие выходили из-за стола, трогали его, щупали, как отощавшую лошадь, и говорили:
— Да-а-а, голод живота не пучит.
— Ишь как тебя пост-то изнурил.
А Василий за словом в карман, видно, лазить не привык, каждому что-нибудь отвечал вроде:
— Э-э-эх, не видал ты меня в красный день, да при лучине, когда я сыт был.
Мужик говорит ему:
— Кудри-то у тя не мудры, да вши хороши.
— Ниче, — нимало не обижаясь, отвечает Василий, — слава богу, с голоду брюхо не лопнуло, только сморщилось. Есть куда коммунарский хлеб укладывать.
Мужики не уходили, все ждали, что он еще скажет такое же складное. Наконец, когда первое любопытство было удовлетворено, а жалость высказана, его посадили за стол и долго наблюдали, как он торопливо ест, будто опасается, что отберут.
Наевшись, Василий икнул, смутился, промычал что-то невнятное, а потом заговорил:
— Ниче, дай срок. Отъемся, как свинья на барде. Слава богу, не куда-нибудь, а в коммуну попал. Дай бог здоровья председателю. Всю жизнь буду молиться за него. Сейчас я живу как барин. В обед бабы столько хлеба принесли на стол, дак я весь не съел. Брюха не хватило, некуда больше. Ей-богу, даже несколько ломтей осталось. Когда и где это было, чтобы у меня хлебушек после еды оставался!
Он встал из-за стола, вышел, пошатываясь от сытости, вытащил рубашку из штанов, оголил живот, похлопал по нему своей широкой костлявой ладонью и воскликнул:
— Ишь, как барабан! Отголодал, видно, Вася Кокорин. Сейчас в коммуне я как барин стал. Право, как барин. Не верите? Рази не похож я на барина?
С тех пор его Васей Барином и прозвали.
Через неделю вышел на улицу Коля. Он был слаб и чрезвычайно худ, но весел. Мы, конечно, мигом окружили его. Он был, как и Вася Барин, высок не по возрасту и узкогруд. Как и мне, ему шел девятый год.
В первом же разговоре с нами он объявил, хотя этого никто не спрашивал у него, что в Заостровице, в деревне, из которой его привез Егор Житов и в которой умерли от голода мать, отец и две сестры, у него было прозвище Коля Козел. Ну, раз Козел, так Козел, мы не возражали и придумывать какую-нибудь новую кличку не стали. Старая, к которой он, видимо, привык, и нас вполне устраивала. Доискиваться до происхождения ее не стали — в деревне у каждого было прозвище. Мы быстро приняли Колю в свою компанию за простодушие и доброту, и никто иначе, как Коля Козел, его уже не называл.
Помню, как мы в первое лето с Васей Барином и Колей Козлом веяли хлеб после обмолота. В руках у нас веяла — это такие большие деревянные лопаты. Работа несложная. Надо взять на лопату зерно, подкинуть его наискось против ветра и лопату убрать. Тогда более тяжелые зерна лягут впереди ворохом, образуя чело, а мякина, плевелы и другие более легкие остатки отлетят по ветру дальше и упадут отдельно — из них будто хвост образуется. Вот мы бросаем и бросаем. Мало-помалу ворох чистого зерна — это называется вейка — все растет и растет, а груда невеяного зерна — невейка — будто совсем не тает. Мы черпаем, черпаем, а сорного зерна не убывает.
Вася Барин работает неистово. Рубаха мокрая от пота, волосы серые от мякины. Охвостьем забиты уши, глаза и ноздри. Меня он не решается подгонять — стесняется или жалеет, а может быть, побаивается отца (он у меня суровый и своенравный), — а на Колю Козла то и дело покрикивает:
— Ты почто, Козел, стоишь-то как? Вей по ветру, а в супротив только глаза запорошишь. Неужто не знаешь? Всю жизнь в деревне. Вишь, все на тебя летит. Соображать надо!
Я понимаю, что стою так же, как Коля, поэтому послушно и поспешно принимаю такое положение, чтобы мякина летела мимо.
Коля хнычет, но нехотя поворачивается. Вася Барин кричит, не прекращая махать веялом:
— Вот изленок! Совсем лежебоком стал. Стоило накормить, так откуда только лень взялась.
Потом останавливается, переводит дух, опираясь на веяло, и говорит брату:
— Знаешь, как ты должон в коммуне работать? Мы ведь это не работаем, а играем. Рази это работа — зерно веять? За что тебя хлебом кормят? Нет у тебя благодарности никакой, и понятие пора бы иметь. Каким ты был? Вспомни-ко! Гол, как осиновый кол, да голоден. Мертвого Егор Житов привез, дай ему бог здоровья и всего, чего хочется. Всю жизнь за него буду бога молить. А сейчас, в коммуне, вишь жизнь какая началась. Живешь как барин. Ешь досыта, спишь на кровати. Че еще?!
Но Коля ноет в ответ:
— Дак ведь устал. Руки не слушают. Веяло выпадает, экое тяжелое. Побросай-ка весь день. Хорошо тебе, ты экой мужик вырос.
Но Вася неумолим:
— Эк измигульник! Ты погли-ко на него, Ефимка. Дармоед и огуряла! Веяло у него выпадает. Барин какой! Ручки у него не слушают. Я тебя заставлю работать. Я из тебя крестьянина сделаю, не бойся. Я ленялу такого видел не первого.
Коля достает из кармана кусок хлеба и начинает жевать.
— Краюшник несчастный, — укоризненно замечает Вася. — Я у тебя охоту до горбушек отобью.
Но Коля уже проглотил последний кусок и снова начинает подкидывать огромной деревянной лопатой сорное зерно, и Вася замолкает.
Тогда Коля начинает ворчать:
— Ты ведь кто есть такой? Ты изломай. У других братья как братья, а этот как хозяин. Только орет да зуботычины. Барин нашелся. Правильно тебя Барином зовут.
— Дак ведь я из тебя человека хочу сделать.
— А рази я не человек?! — со слезами и упреком выкрикивает Коля.
— Хорошего человека! — поясняет Вася.
К нам подходит Егор Житов, здоровается, как с большими. Вася отвечает уважительно и от души:
— Хозяину наше вам с почтеньем.
При этом серьезно отвешивает ему низкий поклон.
— У нас нет хозяев, Василий, — говорит Егор Житов.
Он так его и называет: «Василий». Я удивляюсь, и какое-то доброе чувство поднимается во мне к председателю за то, что он назвал его не Васей Барином, а так, как называют хороших мужиков, с почтением: «Василий».
— Мы все хозяева, — говорит Егор, — и ты, и я, и Коля.
— Какие мы-то хозяева? — спрашивает Вася, не соглашаясь с Егором. — Мы с Колей Козлом на готовенькое пришли — и хозяева? Да? Хороши хозяева, нече сказать. Мы как бедный зять в богатый дом входит.
— Ничего, — успокаивает Егор, — и вам с Колей еще придется поработать немало: впереди еще дел невпроворот.
— Да мне что, лишь бы сыту быть, — отвечает Вася, — а работы я не боюсь.
— Ты о голоде позабудь, — говорит Егор.
— Дак ведь вволю наголодались, Егор Селиверстович, на всю жизнь наперед. Последний год, кажись, начинался ничего. Ну, думаем, поедим, хлебушко спеет. А его градом побило. Вот отец с матерью-то возьми и помри, а за ними сестры одна за другой. Мы с братом из деревни бежать. Думали, по чугунке да в город. Там, говорят, хлеба завсегда много. С голодьбы-то и собака со двора сбежит. Еле дошли до железной дороги, а там Коля-то и слег. Как я его оставлю, сам посуди. Разве экого можно бросить, да он один-то совсем заумрет. Да, кроме того, и брат — как-никак, кровь-то одна в нас ходит. Вот я его домой-то еле принес обратно. Думал, умру на дороге, до чего тяжело.