Поговорили еще. Егор Житов совсем уже собрался уходить, да вспомнил и сказал строго:
— Ты, Василий, хлеб-то из столовой домой не носи. Зачем тебе сухари-то? Кому они?
— А как же иначе? А вдруг голод?
Егор засмеялся, а Вася Барин продолжал:
— Уж больно боюсь голода. Ниче так не боюсь. Когда голодный, дак, кажись, от камня бы откусил. Уж так хочешь есть, что украсть можешь али убить кого. Голодный-то и владыко хлеб украдет.
— А тебе воровать не приходилось? — спросил Егор.
— Нет, бог миловал. Побираться с Колей ходили. А воровать — нет. Ходили по деревням, все весны ждали. А потом, когда весна пришла, так только скотине облегчение, трава пошла. А ведь человек траву есть не будет? Вот тебе и весна, а просвету никакого.
— Хороший ты парень, Василий, — сказал Егор Житов. — Куда с добром из тебя коммунар выйдет.
Попрощался и ушел, а Вася сел в изнеможении, будто ноги подкосились. При Егоре сидеть постеснялся, что ли. Сел, огляделся кругом и сказал о председателе:
— Он сквозь жернов, дак и то увидит.
Потом лег на солому и запел:
Вырос камушек во крутой горе,
Излежался промеж цветна бархату.
Вскоре, работая с ним, я заметил, что это была любимая песня Васи Барина, из которой я слышал от него только эти две строки.
В следующем году, в мае, мы выехали с Васей Барином вешну пахать. Ну, он уж в свои шестнадцать лет совсем мужиком стал. Здоровый да высокий, даже брюхо отрастил.
Моя обязанность была вести лошадь под уздцы по гребню, чтобы она шла подле самой борозды.
Когда лошадь ступала в борозду, Вася кричал:
— Вылазь!
И лошадь послушно выходила из борозды и шла по гребню, а я должен был отскочить от нее в сторону, иначе, того и гляди, на ногу копытом наступит — беды не оберешься.
Когда она далеко отходила от борозды, Вася опять грубо кричал одно слово:
— Возле!
И лошадь, подаваясь в борозде, испуганно мотала головой. Тут я должен был крепко стоять на ногах, потому что, придерживаясь за уздцы, неожиданно ощущал этот рывок в сторону.
И так мы ходили с лошадью по полю, сопровождаемые грубыми окриками Васи Барина. Иногда терпение Васи лопалось, и он кричал на меня:
— Ты что бродишь, как слепой по пряслу?
К вечеру от усталости клонило ко сну, я шел, повиснув на узде лошади, еле перебиравшей ногами. Тогда Вася кричал на нас:
— Заснули? Эй! Что ли?
Мы с лошадью вздрагивали и просыпались.
И лошадь, и мы с Васей ходили по полю обычно взопревшие. Пот катил уже не крупными каплями, а ручьями. Наступал, наконец, момент, когда лошадь, устав, останавливалась и не хотела больше тянуть.
— Стой, — говорил Вася, — кормежка.
Он отстегивал постромки от плуга и пускал лошадь на волю. Та ходила по меже, осторожно переступая с ноги на ногу. Мы садились. Ели хлеб, лук, квас, разговаривали.
— Испахалась кобыла-то, надсадилась, — сокрушенно говорил Вася, — того и гляди, падет. А жалко — хорошая, видно, животина была, умная.
Мне тоже было жалко лошадь.
— И как она, несчастная, еще ходит, — продолжал Вася, внимательно разглядывая страдающую кобылу. — Мокрец у нее, видно.
И правда, лошадь, пока была в плуге, ходила, будто не замечая боли, а сейчас, будучи выпряженной, вдруг почувствовала, как ей больно на каждом шагу.
Вася подошел к ней, тяжело ступая усталыми ногами по сырой пашне. Кобыла остановилась, потянулась к хозяину, а Вася посмотрел на копыта, приподнял у нее ноги одну за другой, внимательно рассмотрел.
— А че это у нее? — спросил я.
— Дак ведь между копытом и подковой грязи набилось, — ответил он, потом нашел какую-то щепочку, поднял больную ногу лошади, присел, положил копыто себе на колено и начал щепочкой вычищать. Лошадь от удовольствия и благодарности только постанывала и искоса поглядывала на него мутным слезливым глазом.
А с Колей Козлом мы возили навоз.
Когда в первое утро я прибежал на конный двор, ребята постарше уже запрягали лошадей.
— А ты что глядишь да ворон считаешь? — прикрикнул на меня Гаврил Заяц. — Выводи кобылу.
Со страхом я вошел в стойло Игреньки. Она настороженно покосилась на меня одним глазом и со стуком вскочила на передние ноги — пол в конюшне был деревянный, — а когда я с ужасом подошел к голове, поднялась на задние ноги с не меньшим грохотом. Лежавший под яслями жеребенок тоже вскочил, потянулся к матери и начал настойчиво сосать вымя, усиленно размахивая жиденьким хвостом. Было видно, что я разбудил его. Кобыла заложила уши назад, что означало тревогу и беспокойство, и призывно заржала. Я набросил на нее узду и вывел из стойла, опасаясь, как бы она не наступила мне на ногу. Жеребенок, недовольный тем, что прервали его обед, выбежал следом. Как говорили прежде, кобыла за делом, а жеребенок и так.
Гаврил Заяц указал мне тележку — специальную таратайку, которая использовалась только для вывозки навоза из деревенского хлева.
Я завел лошадь в оглобли, с трудом надел ей на шею хомут. При этом умная, сообразительная и добрая Игренька каждый раз, когда я подносил к ней хомут, сначала опускала голову ко мне, а потом задирала ее вверх, пытаясь, видимо, помочь. Но я не понимал ее замысла, и хомут сползал. Наконец хомут был надет. Я не знал, что делать с дугой. Она почему-то падала, у меня сил и сноровки не хватало, чтобы удержать ее, а гуж выскакивал. Увидев мои мытарства, Гаврил Заяц сурово прикрикнул:
— Ну, ладо́м делай! Тебе говорят, ладо́м!
Ребята подняли меня на смех.
— Не по кучеру запряжка, — хохотали они.
Я боялся, что разревусь, и еле сдерживал слезы. Но тут показался Коля Козел. Он сразу понял, в чем дело, и начал кричать на ребят:
— Ну что, подмочь тяжело? Рази не видите, что не умеет? Толы-то полопались? Че изгаляться-то?
Одноглазый Гриша Косач, славившийся во всей округе злым и неукротимым нравом, хмуро заметил:
— Иди-ко какой! Откуда ты?
— Из тех же мест, — ответил Коля.
— Дак ведь Козел от козлухи.
— А Косач от кого?
Назревала гроза, мне стало страшно за Колю, но тот был, оказывается, не из трусливых. Вышел Гаврил Заяц. Гриша Косач отошел, ворча:
— Ну, погоди, Козел.
— Подожду, подожду, Косач, не бойся, — ответил Коля и, обращаясь ко мне, сказал, будто Гриши Косача и не было на свете: — Смотри, Ефим, как надо делать, и запоминай.
Он ловко схватил дугу, легко вставил ее в гуж, перебросил на другую сторону. Поднял другую оглоблю, обвил вокруг нее гуж, вставил другой конец дуги. Стянул клешни хомута под шеей лошади супонью, ловко завязал. Пристегнул вожжи.
В это время Гриша Косач, проходя мимо Коли, незаметно ударил его по затылку.
— Возом бы тя задавило! — сказал ему Коля вслед, не прерывая работы.
— Что ты сказал? — угрожающе прошипел Гриша Косач.
— Ты что, еще и глухой? Не бей, говорю, человека по голове, — ответил Коля, — лучше колоти по своей пустой башке. Вот что.
— Что ты сказал? — снова прошипел Гриша Косач.
— Проходи, — сказал Коля, вытирая руки о штаны. — А то последний глаз выстегну.
Гриша Косач ушел, скрипя зубами, но набрасываться на Колю, как это делал всегда с другими сверстниками и с теми, кто был поменьше его, не решился. Коля ударил ногой по колесу моей тележки и, как мужик, сказал:
— В этих колесах держава есть.
Я понял, что он высоко оценил прочность и надежность колес моей таратайки. Но одновременно я убедился, что с ним не пропадешь.
Я сел на телегу и поехал в коровник, где мужики вилами набрасывали навоз на возы. С лошадью и телегой мне предстояло, въезжая в хлев, проехать через узкие ворота. Первые ворота я проехал удачно. «Ну, пронесло, слава богу», — подумал я и сразу застрял во вторых воротах.
— Ну, что там? — дружно, в один голос вскричали мужики.
— Дак задел, — ответил я.
— Давай не держи других! — услышал я в ответ.
Я дернул лошадь, не зная за что обидевшись за нее, ось телеги заскрипела, зацепившись за косяк. Игренька, остановившись, начала переступать ногами и беспорядочно дергать телегу.
— Косяков по дороге наставили, не проедешь, — издевались надо мной мужики.
— Эй, Ефим, оставь косяк-то на месте!
— Пусть еще постоит маненько.
— Подымай телегу-то.
Я не знал, как ее поднять, такую тяжелую.
— Микола-угодник, че ли, подымать-то будет тебе?
И тут подскочил Коля Козел.
— А ну-ко, принеси вагу! — крикнул он.
Я притащил жердь. Он пропустил ее под задок телеги.
— А ну-ко, помоги.
Мы приподняли вагу вместе с задком телеги. Мне показалось не так тяжело.
— А счас подерни влево.
Ось вышла из сцепления с косяком. Игренька, сообразив, в чем дело, не ожидая понуканий, дернула, и телега прошла. Я вытер фуражкой пот с лица. Мужики вчетвером быстро загрузили телегу. Когда вилами плашмя они ударили по навозу, я понял, что это сигнал трогать, забежал вперед и под уздцы вывел лошадь из коровника.
— Эй, вожжи подбери! — кричали мне вслед. — Мотри, привьет. Лошадь-то изнахратишь!
Выведя воз из хлева, я обернулся и увидел, что Коля, стоя на телеге, на всем ходу влетает в коровник и ухарски кричит:
— Рр-гись!
Мужики прижимаются поближе к стенам и восторженно перебрасываются репликами:
— Во мужик!
— Вот это работник!
Я сел на навоз в телегу, предварительно подложив под себя траву.
Коля быстро выскочил с возом, залез на лошадь, догнал меня и, поравнявшись, крикнул:
— Не сиди на навозе, простудишься! Коровий назем холодный. Вот если конский, тот горячий. На нем спать можно за милую душу.
Тронул вставшую лошадь, снова остановился, сказал:
— Залезай на Игреньку. Когда с возом едешь, садись на лошадь. А порожняком — вставай на телегу.
Я сел на лошадь, поехали рядом.
— Во мужики, гадство какое, — сказал Коля, — никогда не помогут, только кричат.
Я согласился, мне было обидно. Вспомнил, как они кричали и гоготали, когда я задел осью за косяк.