— Вишь, как она шагает. Не поспеть за ней. Вот если бы на лошади, тогда да. Одним махом бы. А так рази поспеешь? — говорил Палька и тащил меня за руку по кратчайшему пути к радуге.
Наконец я устал, и, когда радуга исчезла и нам стало ясно, что надо возвращаться домой, я понял, что не могу двинуть ни ногой ни рукой. И все-таки я спросил Пальку:
— А куда она девалась?
Он ответил, не задумываясь:
— В Бычихинское болото. Она всегда туда уходит. Сколь раз видел.
Сейчас мне ясно, что Палька так и не узнал до конца своей жизни, что такое радуга, откуда она берется и куда исчезает.
Обратно Палька нес меня на себе. Я обхватил обеими руками тонкую шею, а он подложил мне под зад свои длинные худые руки и бежал к дому, напрямик, вприпрыжку, взбрыкивая, с ржанием, гиканьем и свистом, изображая одновременно и коня и всадника. Превосходство в силе надо мной доставляло ему радость. Известно, ничто так не укрепляет дружбу, как сознание того, что твой друг слабее тебя.
И после мне приходилось видеть, как радуга падала на взгорье и заставляла все вокруг себя сверкать всеми цветами, как лес внезапно затихал при этом и начинал дышать особой прохладой. Еще не раз золотые ливни пугали и радовали меня. Но никогда я уже не испытывал такой радости, как тогда с Палькой. По мере того как я узнавал, что это известное физическое явление, радуга все больше теряла и таинственность и притяжение.
Летом Палька предложил мне подняться на Пугу.
— Оттуда видно Большой Перелаз, — пообещал он.
Я давно мечтал увидеть село. Оно в моем воображении рисовалось как что-то совершенно необыкновенное.
Пуга была высокая, с одной стороны разрушенная, будто чем-то выскобленная гора. Все окрестные деревни брали из нее песок. Когда много лет спустя я впервые услышал слово «катакомбы» и объяснение к нему, я почему-то вспомнил нашу Пугу. Она была изрыта там и сям, точно кто-то источил ее всю, как червь точит больное и старое дерево.
Подойдя к Пуге, мы с Палькой молча пошли по ее песчаному скату. Над горой нависало и давило на нас бескрайнее синее северное небо.
Мы понимали друг друга без слов и, испытывая беспредельное блаженство, схватились за руки, пустились в гору и оказались на самой ее вершине.
Всякому, кто смотрел с Пуги на Малый Перелаз, на нашу деревню, казалось, что она когда-то сползла с горы со всеми своими домами, дворами, хлевами, пристройками, огородами и остановилась перед крутым и высоким берегом Лебедки, побоявшись спускаться дальше. Только бани не побоялись, съехали еще ниже, к самой реке, за которой круто поднимался в небо вместе с горой старый огромный лес под названием Поскотина.
Деревушка стояла задами к Пуге, все окна глядели на реку. Стояла она постаревшая, как будто вросшая в землю, под цвет ее, покрытая старой соломой, грустная и задумчивая.
Мы смотрели с Пуги на деревню. Вот пятистенка Селиверста Житова (кроме старика, в доме живут четыре сына). Вот Перелазовых три дома подряд, один из них наш. Вот развалюхи Абрама Житова и Митроши Косого, рядом избы бабы Шуни и Авдотьи-Мишихи. А вот Алеша-зять горит красным железом, блестит на солнышке. Справа, на возвышении, дом Степана Фалалеева, кругом него разрыто: строится. Кирпичи, бревна и доски аккуратно сложены. А еще дальше, через лог, на другом берегу — дом Васи Матюшина. За ним не домик, а игрушка Дениса Устюжанина, хоть и под соломой, да новенький. Денис построил его, когда пришел с германской войны.
Я смотрел на свою деревню, и мне было тревожно и удивительно сладко. Палька тоже смотрел, и его нос с горбинкой заострился, а глаза были влажные.
Потом Палька, будто очнувшись, отвернулся от деревни и сказал:
— Видишь? Вот он, Большой Перелаз.
Глаза его горели. Я ничего не увидел.
— Не видно, — ответил я.
— Эх ты, вершок, — с этими словами Палька взял меня на руки и поднял над головой.
Хоть Палька и поднял меня на целый аршин, я опять ничего не увидел.
— Не туда, видно, смотришь. Эк у тебя глаза-то как решето. Только что большие, а ничего не видят.
Палька начал подсмеиваться надо мной, и тут произошло нечто необыкновенное. Вместе с дыханием теплого летнего ветра долетели до меня звуки, которые я никогда не слышал. Они лились сверху, странные, захватывающие, спокойные и грозные одновременно.
— Ну, ты хоть слышишь? — спросил меня Палька и объяснил: — Колокола бьют в Большом Перелазе.
У нас в деревне тоже был колокол, подвешенный к столбу у пожарного сарая. Но звуки он издавал совершенно иные: резкие, звонкие. Он пугал, требовал, кричал. Колокол из Большого Перелаза вещал. Его плавное звучание расплывалось над землей.
Я спросил Пальку:
— А где этот колокол подвешен?
— На колокольне, — ответил он. — Где ему еще быть?
Тогда я спросил:
— А колокольня, какая она?
Палька бывал в Большом Перелазе. Баба Шуня часто брала его с собой в церковь. Поэтому он дал исчерпывающий ответ:
— Колокольня… Дак ведь как бы тебе сказать? Вот если на дом Степана Фалалеева поставить дом Алеши-зятя, а на тот избу Васи Матюшина, а на него Абрама, а на того Митроши Косого, то получится колокольня. В последней, самой верхней клети колокола висят, а на самой верхушке, на луковице, — крест. Он в самое небо достает.
Палька видит, что я сомневаюсь, и уверяет меня:
— Вот те крест, в самое небо упирается.
Потом, возвратившись домой, я долго раздумывал. Ну, на дом Степана Фалалеева можно поставить дом Алеши-зятя: дом Степана каменный, а у Алеши-зятя дом поменьше, но тоже крепкий, с железной крышей. Это куда ни шло. Дом Алеши-зятя выдержит, не развалится, если на него поставить дом Васи Матюшина: тот поменьше и хотя не новый, но еще ничего. А избы Абрама и Митроши Косого настолько ветхи, что развалятся, стоит их оторвать от земли: солома провалится, простенки выпадут, а прогнившие бревна раскатятся. А с этакой высоты да все это полетит?! Вот это в моем сознании не укладывалось.
С тех пор мы с Палькой часто ходили на Пугу слушать колокольный звон.
— Слышишь, Ефим, благовест начинается, — говорил Палька и пояснял: — Это в церкву призывают, на молитву.
Я слышу тонкий голос первого колокола. Мне кажется, он действительно зовет, он тревожит меня, а Палька говорит:
— Это зазвонный. Он первый всегда.
В это время другой, более сильный колокол начинает часто бить. Он разговаривает с первым. Их звуки перекрещиваются, спешат. Мелкий перезвон этот уже веселит и торопит. И вдруг на него накладывается и обволакивает собой весь мир мощный звук во все небо. Этот звук нарастает и нарастает, и могучее музыкальное согласие прерывается восторженным возгласом Пальки:
— Ефимка, слышишь?! Во все зазвонили…
Через какое-то время Палька замирает, поднимает вытянутый палец вверх и шепчет:
— Это красный звон… Слышишь напев?..
Я прислушивался, улавливал мелодию, и было так хорошо. Но тут почему-то на ум приходила бабка Парашкева. Вспоминалось, как она утверждала: «Не-е-ет, всех в церковь не загонишь. Хоть колокола на куски разбей. Народ совсем отошел от церкви. Всяку веру потерял».
А меня тянула неведомая сила в тот незнакомый мир, в Большой Перелаз. Я мечтал увидеть колокольню и вблизи услышать звон, который Малого Перелаза не достигал, а изнемогал на Пуге, будучи не в силах перевалить через гору.
Однажды, взойдя с Палькой на Пугу и услышав колокольный звон, который то долетал до моего слуха, то где-то замирал, и стараясь показать Пальке свою осведомленность, я спросил:
— Никак благовест?
Палька ответил с усмешкой:
— По покойнику перезванивают.
Я вслушался.
— А почему звон-то такой веселый?
— А в церкви все веселое.
«Вот тебе и на», — подумал я.
Сначала, в первые приходы на Пугу, я слушал колокольный звон с удивлением и некоторой робостью. Потом очень скоро возникло глубокое наслаждение, состояние, непередаваемое по своей остроте.
На Пугу мы часто водили и Саньку. Он тоже очень любил слушать звон колоколов, хотя ничего, конечно, не понимал.
Мы подолгу сидели на вершине Пуги и любовались нашей деревней, ржаными и овсяными полями, лесом и рекой. Когда заходило солнце, причудливые облака теснились над соломенными крышами деревни, позолоченными закатом. Я прижимался к Пальке, сидел недвижимо и глядел — не мог наглядеться на землю и на облака, мыслями витал далеко-далеко, и в это мгновение мне не было никакого дела до того, что мама где-то внизу бегает по деревне и с тревогой спрашивает, не видел ли кто-нибудь Ефима и Саньку. Когда мы возвращались, нас встречали упреками и затрещинами, и после этого на время походы на Пугу отменялись.
Однажды мы сидели с Палькой на Пуге молча довольно долго и не заметили, как тучи закрыли даль полей будто дымкой и на землю косыми полосами обрушился и пошел навстречу нам подгоняемый ветром дождь — косохлест. Укрыться от него было невозможно. Мы бросились под дерево, но и там не нашли спасения. Дождь хлестал сбоку. Мы обнялись, пытаясь согреться. И когда последние крупные капли дождя ударили по дереву и скатились на нас, мы подпрыгнули на радостях и увидели, что полоса дождя уходит и вот уже мочит поля, потом деревню, чтобы обрушиться на Поскотину. Мрачное небо, которое только что угрожающе надвигалось на землю, теперь уже отходило от нее. В нем образовались глубокие синие ямы. Ярко-зеленый лес, казалось, излучал свет, точно его помыли.
Мокрые и озябшие, мы плясали на Пуге, что-то выкрикивая и насвистывая. Через какое-то время блеснула молния, и сразу прямо над нами раздался треск и грохот. Мы оба упали в страхе. Но и гроза проходила мимо. В мгновение, когда молния вновь полоснула по небу, будто распоров его, я посмотрел на Пальку. Лицо его показалось мне озаренным. Широко раскрытыми глазами он смотрел на поля и шептал:
— Земля-матушка, богатительница наша!
Когда мы шли домой, Палька рассуждал:
— Говорят, грома бояться не надо. Слышал, поди, молния убивает, а не гром. Егор Житов говорит. Врет, наверно. Ты сам посуди: чем она может убить, молния-то, когда ее даже не слышно?