ну. А больше вроде о себе и говорить нечего.
Поговорили еще, попрощались, и мама сказала:
— Заходи, Василей! Уж больно ты человек-то хороший.
Вася уходил, заметно прихрамывая, а мама опять сказала:
— Сначала-то ходил, будто обе ноги целые. Теперь, видно, устал. Дак ведь и как не устать! Третий год как лошадь работает. Никакого отказа не знает. Пришел домой-то хромой, дак ведь стыдился, что с фронта отпустили. «Я бы, — говорит, — мог бы еще повоевать». Все он кому-то должен, все кому-то обязан. Жениться бы сейчас самый раз: и война кончилась, и все. А потом еще и подумаешь: экому мужику какую бабу-то надо баскую, я те дам!
Прошел десяток лет. В пятьдесят шестом году приехал я к родителям. Праздновали День урожая. Народу собралось со всех краев.
Иду по главной улице, вижу и глазам своим не верю: навстречу мне — Коля Козел. «Ну, конечно, — подумал я, — это Коля Козел». В офицерской форме, с орденами и медалями, идет, позвякивая наградами. Но чем ближе он подходит ко мне, тем больше в голове моей закрадывается сомнение: а Коля ли это?! Высоченный, широкоплечий, могучий — что в этом богатыре от того тощего, длинного, как былинка, зеленого подростка, каким был Коля Козел? И я понял: одни глаза. Те же глаза — добрые, умные, смелые. По глазам-то я его и узнал. Когда он подошел ко мне совсем близко, я был уже уверен, что это он. Рядом с ним торопливо, еле успевая, бежал, вцепившись в руку, мальчик лет девяти. Я тоже сделал несколько шагов навстречу. Остановились.
— Ефимка! — крикнул Коля. — Потка! Я тебя сразу-то не узнал.
Потка — это у меня прозвище такое было, что значит птичка певчая.
— Коля! — невольно вырвалось у меня. — Коля Козел!
Мы обнялись с чувством, расцеловались по-русски, троекратно. Его объятие было тяжелым, будто мощная машина захватила меня своими клешнями.
— Ну и здоров! — с удивлением вырвалось у меня.
— Ты тоже ничего, коренаст и силен, — ответил Коля. — Такого запросто не возьмешь. А ведь, помнишь, какой жидкий-то был? А?
Мальчик прижался к Коле лицом к спине, обнял за бока.
— А это сын нашего Василия, ну, Васи Барина, — сказал Коля. — Тезка мой. Василий-то в больнице лежит. Рана на ноге открылась.
— Похож на тебя, — сказал я. — Даже подумал, что сын твой.
— Уж больно хорош парень, — говорил Коля, похлопывая тяжелой рукой по худой спине мальчика. — Мы с ним друзья. Месяц друг от друга никуда не отходим. Весь отпуск вместе. У меня ведь такой же. Васей назвали в честь дяди, Васи Барина. С матерью уехал к морю, в Евпаторию. А мы вот дружим с племянником. Водой не разольешь. Даже ночью прибегает. Юркнет под одеяло. «Не спится», — говорит. А только ляжет под бок, глядишь, уже храпит, спит до утра как убитый. А утром, только проснется, сразу спрашивает: «Дядя Коля, позавтракаем и к отцу? Он ждет небось».
Коля-младший теребил его за полы кителя, хотел, чтобы тот нагнулся, и что-то зашептал в ухо. Я спросил:
— Какие секреты он от меня скрывает?
— Просит, чтобы я сказал тебе, что его все зовут Коля Козел, как меня в детстве. Помнишь?
— Как не помнить, — сказал я.
А мальчик и правда был похож на того Колю Козла, которого Егор Житов привез в телеге вместе со старшим братом Васей Барином в тридцатом году.
— Ну так что, Коля Козел, — спросил я, — как дела?
Маленький Коля смело выглянул из-за дяди, посмотрел на меня в упор и ответил весело:
— Как сажа бела.
— Ну, ты герой.
— Дак ведь я Коля Козел. Правда, дядя Коля?
Дядя Коля прижал его к себе, нагнулся и поцеловал.
— Вот парень растет!
— Весь в тебя, — сказал я.
— Ну, разве мы были такие! Он уже читал и писал, когда еще в школу не ходил. Правда, все умеет делать по хозяйству, как я: лошадь запрячь, швейную машинку наладить, электрический утюг отремонтировать. А знает столько, что уму непостижимо!
Потом мы пришли домой к Васе Барину, и мой старый и верный друг Коля Козел, держа на коленях своего младшего друга, рассказал о своей жизни на войне.
— Так вот, — начал свой рассказ Николай, — я в сорок первом кадровую службу отслужил, уже и Василию написал, что скоро домой приеду. А тут война. Первое время думал: ну, пойду на фронт, покажем свою силу. Но сорок первый год прошел, сорок второй начался, а я все в запасном полку. Старшиной роты был, все больше строевой подготовкой занимался, роты сколачивал. Только одну выучишь, ее в маршевый батальон и на фронт. Другую сколачиваешь. Я проситься — не пускают. Мне уже двадцать второй идет. И здоровый как бугай стал, стыдно людям в глаза смотреть. Видно, понравился я командиру. Вот мои маршевые роты одна за другой на фронт уходят, а я все сижу и сижу в тылу. Вначале в Теллермановских лесах под Борисоглебском в землянках жили. Ну, может, и не очень жирно ели, но все-таки не голодали.
Потом в Вологодскую область перевели. Еще год прошел. Василия-то уже два раза ранило. И стало мне как-то не по себе. Наши люди воюют, не щадя жизни. Из коммуны пишут, что все мужики ушли, сколько уже похоронок получено, а я все в тылу командую. Разве не стыдно? Сам посуди. Стал проситься. По-разному отвечали. Кто удивлялся: «Чего тебе не хватает? Разве жить надоело?» Кто сочувствовал. А кто советовал: «Ты больно-то не старайся, скорей на фронт отошлют». Но я плохо работать не привык, совесть не позволяла.
Потом вдруг командиром полуроты назначили, чтобы я маршевую роту сопровождал. Средних командиров, видно, не хватало. Ну, думаю, судьба. Задача была простая: довезти по железной дороге до станции выгрузки, потом пешком до дивизии и там сдать под расписку всех бойцов. А мы сами должны были вернуться в запасной полк.
Вот привезли мы маршевые роты в Осташков. Потом прошли километров сто пятьдесят мимо озера Селигер, через реку Ловать и прибыли в Сибирскую дивизию. Сдали всех воинов по списку и под расписку. Тут-то и уходить бы обратно. А я не смог. Остался. Попросился, меня с радостью оставили, потому что дивизия кровью истекала. Командиров младших всех повыбили. Я подумал: на передке командиров не хватает, а я домой в запасной полк уйду? А тут еще оказалось, что в полках пулеметчиков нет. Пулемет «максим» — машина сложная. Почти все пулеметы на переднем крае неисправные валяются. А я знал и любил эту машину. «Давайте, — говорю, — я вам все пулеметы в порядок приведу и стрелять людей научу». Так ведь не взяли, а с руками и ногами оторвали. Не знаю, как рады были. Вот и остался.
Ну, пока в пехоте был, будто и вспомнить нечего. Пулеметы ремонтировал, а ремонт-то несложный, все больше задержки устранял. А когда бой начинался, то стрелял из пулеметов. Ох и умная машина, ты только ей не мешай, да все делай ладом, и по-доброму обращайся с ней. А война-то какая была? То мы бежим и стреляем, то немцы, то продвигаемся, то отходим. Ну, под самый-то конец войны отступали редко, уж если совсем никого не остается из живых. Так и ходил с пулеметом. Тяжелый, черт. Дак я уж, в конце концов, щит забросил — одна тяжесть от него. А убить, так и с ним убьет. Но не убило. Видно, счастливым родился. Но три раза выносили все же с переднего края. Два раза ничего — в медсанбате полежишь, отдохнешь, с девчатами познакомишься, то да се и обратно на передок, — а один раз здорово приложило, пришлось в госпитале поваляться. Вот так в пехоте-то больше года и пахал. А когда Василия демобилизовали, так я в разведку попросился. Ничего, взяли.
Коля-младший слушал невнимательно; видимо, скучно ему стало — он хотел, чтобы Коля-старший что-то поинтереснее рассказал, — и потому наконец перебил:
— Дядь Коль, ты расскажи лучше, как вы пленного напоили, когда ты разведчиком был.
— А откуда ты знаешь?
— Отец рассказывал. Интересно больно.
— Ну так сам и расскажи, если тебе интересно.
— А что, возьму и расскажу.
— Ну вот возьми и расскажи.
— Вот и расскажу. Как было-то? Дядя Коля взял немца в плен. А было очень холодно. Ведут они пленного, а он смерть как не хочет к нам идти. Упирается. Они его в воронку заволокли, взяли у него фляжку с вином. Сами немного выпили, чтобы согреться, а весь остаток пленного заставили пить. Он когда выпил, так развеселился, что обнял их и пошел к нам. Идет, а сам песни по-немецки поет. Правда, смешно, дядя Ефим?
— Правда, — согласился я.
Мы вышли погулять. Вспоминали с Николаем детство, обсуждали газетные сообщения и дела в колхозе «Красный Перелаз». Жалели, что Василий в больнице. Николай радовался, что у Василия семья хорошая и жена добрая, заботливая. Коля-младший ни на шаг не отставал от нас, но наш разговор пытался направить в русло воспоминаний о войне. Вот он прижался к своему дяде, к Коле-старшему, и попросил:
— Дядь Коль, расскажи дяде Ефиму, за что тебе ордена дали.
— Ни за что, — ответил тот.
Коля-младший обиделся, отстал от нас на два шага и шел сзади, не удаляясь и не приближаясь и пыхтя от неудовольствия. Наконец я не выдержал и попросил Николая:
— Ну расскажи. Что ты, в самом деле? Разве ордена ни за что даются? Что ты ерунду порешь?
— Да ты что? — вскинулся на меня Николай. — Ну, дали и дали, носи на здоровье.
— Так ведь ребенок просит, — настаиваю я.
— Так ему отец уже сто раз рассказывал, — заворчал Коля-старший. — Он все наизусть помнит. Пусть сам рассказывает.
Мальчик весело подпрыгнул, взял меня за руку и, довольный, начал шагать в ногу с нами, крупно, как взрослый.
— Дядя Ефим, — сказал он наконец, — пока дядя Коля в пехоте был, так ему ни одной медали не давали. Ранили только три раза: в руку, в ногу и в лицо. А когда он разведчиком стал, сразу два ордена Славы получил. Один вот за что. Прибежали они однажды ночью к немцам в траншею и давай стрелять. Немцы подумали, что наших сто человек, и руки подняли. «Хенде хох», — говорят, это значит «сдаюсь». Вот дядя Коля двоих привел: привязал их веревками друг к другу, чтобы не разбежались, и привел. И вот тебе орден. Извольте бриться.