«Что ты мне сегодня принес?» – означало это ворчание.
– То, о чем ты просил, – ответил Егор.
Он поставил на стол рюкзак, раскрыл его и стал выкладывать принесенные вещи, комментируя свои действия:
– Веревка… Точильный камень… Журналы…
Леший вскинул грязную мозолистую руку и вырвал из пальцев Егора журнал.
– Ну-ну, полегче, – недовольно проговорил гость.
Леший стал быстро листать журнал, разглядывая картинки и глухо, хрипловато мыча. Егор посмотрел на него из-под сдвинутых бровей. И вдруг поймал себя на том, что забыл, какой у отца был голос – до того, как пуля киллера разворотила ему связки и трахею. Высокий, низкий? Может, хрипловатый? Наверняка в его голосе чувствовались сила, власть, жестокость… И что от всего этого осталось?
Егор вздохнул.
Он вспомнил, как десять лет назад тащил на себе отца, как кровь хлестала у того из горла. Вспомнил, сколько сил, времени и денег потратил на то, чтобы все считали отца мертвым. И ради чего все это? Отец так и не смог стать прежним. Не смог поквитаться с Лисицыным, не смог вернуть себе власть и деньги. Полубезумное, затравленное животное – вот чем он стал. Леший. Лешак. Монстр.
Егор поморщился и отвел от отца взгляд. Опустошив рюкзак, закрыл его и закинул на плечо. Обернулся на Лешего:
– Ты стал слишком часто наталкиваться на людей. Прошу тебя быть осторожнее.
Леший вскинул голову и посмотрел на него тусклыми непонимающими глазами.
– Я серьезно. Если кто-то узнает, что ты жив…
– Ы-ы-у-ы… – промычал монстр.
– Все не так просто, – строго сказал Егор. – Ты же сам знаешь, что он не успокоится, пока не найдет тебя и не убьет.
– Ы-а-э…
Егор мотнул головой:
– Он не забыл. И никогда забудет.
Монстр горестно вздохнул, обнажив желтые зубы, и снова что-то промычал.
– Ничего, – сказал ему Соболев. – Дай мне еще немного времени.
И вдруг откуда-то снизу донесся странный звук – не то слабый вскрик, не то плач. Егор прислушался, затем сурово посмотрел на косматого монстра и резко спросил:
– Что это?
– Уыа… – промычал тот.
– Кто-то скулил, – сказал Егор. – Кого ты здесь прячешь?
Звук повторился. Егор быстро прошел в угол комнаты, откинул половик, скрывающий крышку погреба.
– Ы-ы-ы! – замычал, нервно раскачиваясь, монстр.
Егор, не обращая внимания на его протяжный рык, сдвинул засов и откинул тяжелую крышку. Плач стал громче. Егор включил фонарик и посветил вниз. На дне погреба сидела, дрожа от холода и ужаса, темноволосая девушка.
– Черт… – тихо выругался Егор.
– Ы-ы-ы… – промычал в ответ монстр.
Егор посмотрел на него угрюмым, недовольным взглядом.
– Зачем ты ее сюда приволок? – с раздражением спросил он.
– Ы-ы-ы! – еще громче и взволнованнее взвыл монстр.
– Нашел себе игрушку? – Егор мрачно вздохнул. – Давно она у тебя?
Монстр снова нечленораздельно замычал в ответ. И вдруг Егор понял, кто эта девушка и как долго она здесь сидит. Его лицо потемнело, и он мрачно проговорил:
– Ты хоть знаешь, кто это? Это Надя Соколовская. Дочь хозяина турбазы. А он мой друг. Мой друг, слышишь?!
Монстр завыл и затряс головой.
– Черт! – сквозь зубы процедил Егор и яростно ударил кулаком по деревянной крышке погреба.
Девушка заплакала от ужаса и забилась в угол.
– Ну что теперь прикажешь с ней делать? – с досадой проговорил Егор. – Отпускать ее нельзя. Она видела тебя. Да и меня.
– Ы-ы-ы… – то ли восторженно, то ли одобрительно заголосил калека.
И вдруг девушка, сидящая в погребе, заговорила.
– Пожа… луйста… – сипло, тоненько произнесла она. – Дядя Егор, я хочу домой… Пожалуйста! – Слезы потекли по ее щекам, оставляя на них грязные дорожки.
– Да, – растерянно сказал Егор. – Да. Домой. Скоро!
И он с грохотом захлопнул крышку погреба. Девушка снова заплакала там, внизу, но толстые доски крышки заглушили ее рыдания.
Глядя на монстра, Егор с досадой проговорил:
– Что мне с тобой делать, папа? – И повторил почти в отчаянье: – Что мне с тобой делать?!
Монстр горестно замычал, заскреб себя грязными ногтями по горлу, словно пытался сорвать преграду, не позволяющую ему говорить членораздельно, отодрать круглый белый шрам, уродующий его шею.
– Ладно, – сказал Егор, смягчившись. – Я сам все решу.
Он скинул с плеча ружье. При виде оружия монстр на секунду замолчал, а затем вдруг вскочил с табурета и с диким ревом бросился на спину Егору, но тот схватил его рукой за грязные волосы и мощным движением отшвырнул от себя. Монстр ударился спиной о бревенчатую стену, рухнул на пол и жалобно заскулил.
– Это ради твоего же блага, – тяжело дыша, проговорил Егор. – В следующий раз будешь умнее.
Он переложил ружье в правую руку, а левой откинул крышку погреба. Потом поднял ружье, тщательно прицелился, чтобы решить проблему одним выстрелом, и нажал на спусковой крючок.
«Пи-пи-пи-пи», – отсчитывает сердечные удары монитор.
Посреди комнаты на кровати лежит Ким. Желтоватое скуластое лицо пересекает шнур, держащий дыхательную трубку. Голова обвязана бинтами, глаза закрыты.
Две медсестры тихо переговариваются, проверяя аппаратуру.
– Что с ним случилось?
– Трещина в черепе, внутреннее кровоизлияние. Ему разбили голову кочергой.
– Кошмар. Кто?
– Говорят, его родная мать. На крик прибежали соседи. Она схватила кочергу и бросилась на них. Но ее скрутили.
– Ужас… Ужас. И где она теперь?
– В психушке. Вряд ли она оттуда выйдет.
– Н-да… Жутко. И почему, интересно, люди сходят с ума?
– Да по-разному, наверное.
Пауза. А потом тихий разговор продолжается.
– Как думаешь, он выкарабкается?
– Вряд ли. Доктор сказал, что шансов практически нет.
– Н-да… Жалко парня. Вроде еще молодой.
– Тридцать лет по паспорту.
– Младше меня. Ну надо же…
Эти голоса эхом отдаются в черепе Кима, но постепенно смолкают. Перед глазами все еще туман, но и он начинает рассеивается. Откуда-то издалека доносится странная песня:
– Собираю, собираю, все в лукошко убираю…
Голос становится громче, туман перед глазами рассеивается, и Ким видит старуху, сидящую на корточках в траве. Она собирает бледные поганки и складывает в берестяное лукошко.
– Вот поганки, стыд и срам… Даже их я не отдам…
– Бабушка Маула, – позвал Ким.
Старуха замолчала. Повернула голову и посмотрела на него снизу вверх.
– А, это ты…
– Что случилось? – спросил Ким. – Где я?
– Там же, где все, – она усмехнулась. – Разве сам не видишь?
Ким огляделся. Вокруг был лес, мрачный, черный, страшный. Неподалеку чернела разверстой пастью огромного чудовища заброшенная шахта.
– Я не помню, что случилось, – рассеянно произнес Ким.
– Зло становится сильнее, – сказала старуха. – Ты это чувствуешь?
– Но… как я здесь очутился?
– Как все, – ответила старуха.
И вдруг он вспомнил. ПАПА!
– А мой папа? – заволновался Ким. – Где он?
– Утонул, – сказала старуха. – Много лет тому назад. Неужто не помнишь?
– Но он вернулся! Его гроб смыло водой в заброшенную шахту. И после этого он вернулся домой. Где он? Я хочу на него посмотреть.
Старуха хотела что-то сказать, но вдруг уставилась на что-то с открытым ртом. Ким обернулся. У него за спиной в ночном сумраке, окутанные дымкой, среди черных деревьев высились человеческие силуэты. Ким не видел лиц, но понял, что они смотрят на него.
– БУДЬ С НАМИ! – прошелестел налетевший ветер.
Виктор перевел взгляд на старую Маулу. Лицо старухи потемнело, как если бы черные морщины ее смотали в плотный клубок.
– Тебе нельзя здесь оставаться, – прокаркала старуха.
Из-за спины Кима донесся звук шагов. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Словно кто-то шел в высоких сапогах, наполненных водой. Ким снова обернулся и, увидев силуэт приближающегося человека, понял, что это его отец. Он был одет так же, как в день своей гибели: в прорезиненный рыбацкий плащ и сапоги.
Шлеп. Шлеп. Шлеп.
Отец подходил все ближе. А вслед за ним двинулись и остальные фигуры. Он подошел уже так близко, что Виктор, наконец, сумел разглядеть его лицо – широкое, скуластое, с раскосыми глазами.
Толпа призраков нестройным рядом надвигалась на Кима. Среди них Ким узнал земляков, тех посельчан, которые умерли или погибли за последние лет десять. Рот отца начал открываться, словно на его плоском лице появилась черная дыра, и дыра эта стала расширяться. И вдруг отец закричал, но из гортани его вырвался не один голос, а целый хор страшных голосов, полных ужаса, злобы и отчаяния.
– Беги отсюда, пока они тебя не схватили! – приказала старая Маула.
– Но я…
– Беги! – завопила старуха.
И Ким побежал.
– СПАСИ ЕЕ! – повторяла ему вслед Маула. – СПАСИ ЕЕ!
«Пи-пи-пи» сердечного монитора участилось. Медсестры засуетились вокруг тела Кима.
– У него давление падает!
– Это приступ! Зови доктора!
Прерывистый сигнал зазвучал еще быстрее и вдруг резко оборвался, сменившись долгим писком, а извилистый график на экране монитора, сорвавшись с верхней точки вниз, превратился в прямую горизонтальную линию.
Усталый голос медсестры сокрушенно произнес:
– Поздно. Он умер.
Раны, оставленные на теле Максима Пичугина медведем, заживали на удивление быстро. На пятый день он окреп настолько, что смог предпринять вылазку в поселок. Сделал он это, когда Анны не было дома. (Последние пару дней она сутки напролет пропадала у какого-то малыша, который то ли умирал, то ли был при смерти. Алешка приходил домой поздно, на все попытки Максима заговорить с ним отвечал пожиманием плеч или какой-нибудь односложной фразой, а потом уходил к себе в комнату и запирался.)
Перед дверью кафе «Радуга» Максим остановился перевести дух. Осмотрел свою модную куртку, старательно выстиранную и зашитую Аней, с ровными шовчиками там, где раньше были разрезы от медвежьих когтей. Затем взялся за медную ручку, небрежно скользнул взглядом по объявлению о пропавшей девочке, открыл дверь и вошел внутрь.