"Я у себя одна", или Веретено Василисы — страница 69 из 74

вшегося специалиста "своим". Все довольны и есть о чем поговорить, если с пре­мьерами на неделе бедновато. Каждая из них по-прежнему что-то делает впервые. Моя мама, например, села за компьютер в семьдесят два года, а когда я искренне восхищаюсь ее успехами, скромно говорит: "Просто мне нравится делать то, что я еще не умею". К слову сказать, она надела свои первые джинсы в шестьдесят, сварила первое варенье под моим телефон­ным руководством в шестьдесят восемь, а первый пирог испекла в семьде­сят. Так сложилось, что все эти навыки раньше были не очень необходимы, а джинсы на работу она носить не могла ну никак. Еще ей нравится поздно вставать и поздно ложиться — можно, например, поболтать по телефону в час ночи. О годах, проведенных на службе, мама говорит: "Просто я всю жизнь жила не по своему расписанию, а теперь живу по своему". Мне нра­вится сама идея: никогда — понимаете, никогда — не поздно начать жить по "своему расписанию".

Есть у американской поэтессы Дженни Джозеф стихотворение — даже до­вольно известное, я видела его первые строчки на стенке в метро во время какой-то заумной культурной акции. Называется "Предупреждение". Некая дама рассуждает о том, какие непотребства и свободы она сможет себе по­зволить в старости, когда уже не нужно ничем казаться.

Пенсию буду тратить на бренди,

летние перчатки и серебряные босоножки,

а говорить, что на хлеб не хватает.

Устану — сяду прямо на тротуар, а что?

Буду по мелочи приворовывать в магазинах,

срывать стоп-краны и своей клюкой —

ах, пардон, тростью —

пр-роводить по всем решеткам.

О, я отыграюсь за всю трезвость своей молодости!

Она заканчивает обещанием наконец-то научиться смачно сплевывать. И мы понимаем, конечно, о чем это: о свободе больше не думать о том, кто что подумает. О веселом, озорном воплощении все той же Бабы-яги: страшноватая, но обаятельная. Впрочем, это никоим образом не универ­сальный путь — их вообще не бывает.

К тому, что "смеркается медленно, но темнота наступает быстро", пригото­виться, наверное, вообще невозможно. Как сказала бабушка Раиса Григорь­евна как-то рано утром (ей было за восемьдесят): "Вот как смешно человек устроен: ну, казалось бы, жизнь прошла — а все просыпаешься и чего-то ждешь". Мне нравится это незатейливое замечание — так, между делом, расчесывая поредевшие седые волосы, она рассказала некий важный сек­рет. Урсула Ле Гуин сформулировала похожее наблюдение так: "Един­ственное, что делает жизнь возможной, — это вечная, невыносимая неуве­ренность: незнание того, что случится дальше". Поживем — увидим.

МЫ ДЛИННОЙ ВЕРЕНИЦЕЙ ПОЙДЕМ ЗА СИНЕЙ ПТИЦЕЙ

Счастье человеческое очень редко, наблюдать его очень трудно, потому что находится оно совсем не в том месте, где ему быть надлежит. Я это знаю.

Н.А. Тэффи

Про счастье тоже сказано так много и такими уважаемыми авторами, что даже как-то неудобно присоединять к этому свои соображения. Но бывает, что спрашивают: а вот скажите как психолог... И ладно бы речь шла о сча­стье вообще, тут, на худой конец, можно пофилософствовать; все-таки тема интригующая, все его так или иначе испытывали, но производить в про­мышленных масштабах не умеет никто. О женском счастье, сами понимае­те, философствовать приличным не считается, оно даже упоминается обычно с эпитетом "простое".

Однажды случилось так, что некая программа телевидения заинтересова­лась моими опубликованными "соображениями" по поводу женского сча­стья, сочтя их необычными и шокирующими, и пригласила поговорить на эту тему в эфире. Как только я увидела свою ведущую (молодую даму, у которой я по сюжету должна была быть "в гостях"), мы друг друга невзлю­били. В такие гости я бы не пошла ни за что на свете. Хозяйка тоже пред­почла бы принимать кого-нибудь другого, но работа есть работа. И у нее, и у меня. Так что кое-что общее у нас все-таки было, и разговору следовало состояться.

Передо мной сидело очень красивое, очень искусно сделанное, совершен­но равнодушное существо. Больше всего ее интересовало, не выбилось ли что-нибудь из прически, рука автоматически так и рвалась поправить и лишь усилием воли оставалась на месте. Перед ней сидела немолодая, не совсем ей понятная и приятная, совершенно чужая по духу тетенька, ко­торой нужно было вежливо задать соответствующие вопросы. "Что же вы посоветуете нашим телезрительницам?" "Боже мой, — думаю, — сейчас восемь утра. Наши телезрительницы то ли провожают детей в школу, то ли пулей вылетают на собственную работу, то ли стряпают завтрак для семьи, а может, и вовсе еще спят, если их график такое допускает. С какой стати они будут слушать советы совершенно постороннего человека на такую личную тему?" Но как-то я, тем не менее, выкручивалась, на вопро­сы более или менее отвечала, рассказывала какие-то, с моей точки зре­ния, занятные байки о счастливых женщинах. Оказалось, кстати, что знаю их довольно много.

Так я чуть не стала "специалистом по женскому счастью" и, конечно, зарек­лась браться за такие темы. И вот... нарушаю данное слово и все-таки рискну об этом немножко поговорить. Уж очень тема неизбежная. В конце концов, все так называемые женские проблемы и их решение так или ина­че упираются в этот вопрос. Счастья, большого счастья в личной жизни, как пишут в новогодних открытках, даже самых формальных, и успехов в работе, добавляют еще. И вам также, отвечаем мы.

Первое, что сразу приходит в голову, — счастье само по себе не может быть целью. Нет лучшего способа обеспечить себе недовольство, разочаро­вание, хандру, массу неприятных переживаний, чем напрямую стремиться к счастью. Никто, впрочем, не знает, что это такое и как это делают, но именно желание быть счастливой и стремление к этому миражу — явно ошибочный путь. Притом ошибка заключается не в способе достижения: ждать у окошка, зарабатывать тяжким трудом, красть, требовать — все не то. И насчет человека, который "создан для счастья, как птица для поле­та" — с этим нас явно надули всякие "буревестники".

По всей вероятности, состояние счастья — это таинственный побочный эффект чего-то другого. Этот эффект мы получаем и испытываем не пото­му, что именно к нему стремимся, а в качестве вот такого, иногда неожи­данного, "сопровождения" каких-то других задач, других жизненных путе­шествий, приключений, трудов. "По прямой" бывает счастлив только алкаш при виде стакана или крыса, нажимающая, пока не сдохнет, рычажок, со­единенный с центром удовольствия в мозгу. Не потому ли выражение "полное счастье" обычно употребляют иронически, "в обратном смысле"? Ну полное счастье, дальше ехать некуда...

В самых лучших проявлениях жизни — в любви, в детях, в дружбе, в твор­честве, эстетическом переживании, в природе — смешано много разного. И если иногда мелькнет это синенькое перышко — что ж, замечательно. Но синюю птицу на птицефабриках не разводят, не жарят и к столу не по­дают, ее нельзя контролировать, ее нельзя купить, нельзя застраховать, нельзя обеспечить себе на всю оставшуюся жизнь. Более того, может быть, вот эта редкость, неожиданность появления... Чего? Этой искорки, этой блесточки, этого особого дыхания, такого ощущения полноты, праздника, радости как-то связано с самой природой столь загадочного явления. Оно очень уязвимо, его невозможно сохранить, законсервировать, положить в карман.

Именно поэтому — а может быть, только поэтому? — оно так ценится и так загадочно, и так хочется его испытать еще, и почему-то оказывается, что испытать это тем же способом, что в прошлый раз, — невозможно.

Существует много традиционных представлений о том, что все-таки слу­жит источником женского счастья. Тут не поспоришь, потому что в каче­стве этих источников — составляющих, носителей? — называются предме­ты сами по себе замечательные: любовь, семья, работа, дети. И все-таки я вижу опасность в том, чтобы все это прочно связывать со счастьем, да еще и удивляться, почему мы его не испытываем, хотя все делали правильно.

Начнем с предмета самого популярного, который по традиции ставится первым, во всяком случае, у молодых женщин, — с любви. Отношения с мужчиной — как они важны, интересны и в каком-то возрасте заполняют просто полнеба! — хоть и значат потом немножко поменьше, остаются для нас чем-то важным практически всю жизнь. "Она любила", — не без зави­сти говорят о старушке "с прошлым", подразумевая: "Она жила".

Говорят ли так о "хорошо пожившем" старичке? Да, пожалуй, нет: он "пользовался бешеным успехом у женщин", "хорошо погулял в свое вре­мя", "от баб отбоя не было". Как и во многих других вопросах, здесь при­сутствует привычная "ошибка перевода" слов, которые для мужчин и жен­щин только звучат и пишутся одинаково. "Слово "любовь" для разных по­лов значит не то же самое, и в этом одна из главных причин взаимонепо­нимания, которое нас разделяет", — писала Симона де Бовуар. Со словом "счастье" то же самое. Одна из причин, по которым вряд ли можно именно с этой стороны ожидать счастья, как его понимают женщины, состоит в том, что для самих мужчин представление о счастье совсем другое. Оно прежде всего связано с успехом, причем с успехом, который признан об­ществом — другими мужчинами. Может быть, мировая слава — а может быть, уважение единомышленников. Может быть, открытие — а может быть, его признание. Победа в бою, красивый гол в ворота противника, фи­нансовый успех, слава первого умельца и профессионала в своем деле. В конце концов, может быть, даже и успех у женщин, "отдых воина" и еще один способ переиграть других мужчин (даже если те об этом и не узна­ют). Достижение важнее отношений, миссия и долг важнее отношений, власть и статус важнее отношений. "Вот он скачет, витязь удалой, с чуди­щем стоглавым силой меряясь, и плевать на ту, что эту перевязь штопала заботливой иглой", — и это нормально. Что ж ему, витязю, сидеть дома и нитки для своей верной подруги сматывать? Она же первая его уважать не будет. Потому что в глубине души знает, что отношения с ней и не долж­ны быть у витязя на первом месте, потому что выбрала в свое время имен­но такого, "настоящего мужчину".