Экипаж «Try for the Sun», в котором состоял Гудзон Маккормик, разместился на внушительной яхте, выкрашенной в те же цвета, что сверкали на эмблеме спонсора, и стоявшей в порту Фонтвьей. Так было решено из представительских соображений. Спонсор соревнования – транснациональная табачная корпорация – намеревался получить максимум отдачи от рекламы. И Гудзон полагал, что затраченные суммы давали ему на это полное право.
Портреты членов экипажа уже публиковались во всех самых важных еженедельниках Лазурного берега. Не было журнала о парусном спорте или яхтах, где не встречался бы какой-нибудь материал об их судне или интервью с членами экипажа, известными по участию в предыдущей регате.
В связи с их прибытием сюда были приобретены рекламные полосы в самых крупных газетах Монте-Карло, стоившие, наверное, целое состояние. Гудзон не без некоторого удовлетворения отметил, что фотографии, даже напечатанные на простой газетной бумаге, отдавали им должное и сильно отличались от полицейских снимков, сделанных после облавы на наркоторговцев. Сам он, в частности, получился просто замечательно. На газетной странице он увидел собственное лицо с открытой, искренней улыбкой, а не с тем пустым взглядом, как на свадебных фотографиях.
С другой стороны, его лицо и улыбка и вправду не оставляли женщин равнодушными.
Праздничный вечер, с которого он возвращался, стал тому блистательным подтверждением.
В Спортивном клубе «Летний» состоялось официальное представление яхты и экипажа. Участники регаты явились в своей яркой красочной форме, затмившей смокинги и вечерние платья гостей. В какой-то момент ведущий вечера попросил внимания: искусная игра света, эффектный барабанный бой в оркестре – и они выбежали с двух сторон на сцену и выстроились перед публикой, а на огромном экране за их спиной сменялись изображения «Try for the Sun» на тренировке, и фоном звучала аранжировка песни «We Are the Champions»[80] в исполнении группы «Queen» для струнных, и звуки скрипок напоминали о ветре в парусах.
Их представили по очереди, одного за другим, и каждый получил свою порцию аплодисментов, когда звучало его имя. Сильные, ловкие, опытные и коварные мужчины. Лучшие, каких только можно найти среди яхтсменов. Во всяком случае, так их представили, и было приятно в такое верить.
После ужина все перешли в дискотеку, в «Джиммиз». Они были спортсменами и вели себя соответственно. Их мысли и привычки согласовались с поговоркой: «Кто рано ложится, рано встает».
На следующий день они не планировали выходить в море, и руководители решили, что экипажу не помешает немного повеселиться – пусть поднимется настроение…
Гудзон пристегнул мотороллер на цепь. Толстая цепь в прозрачном пластике красного цвета, как и кузов мотороллера. Его все уверяли, будто в Монте-Карло можно не опасаться воровства, но привычка была сильнее. Он всю жизнь провел в Нью-Йорке, где находились умельцы, способные снять с тебя трусы, даже не прикоснувшись к брюкам. Осторожность сидела в нем на генетическом уровне.
Гудзон стоял на пристани возле яхты. Каюты освещались редкими дежурными огнями, не было заметно никакого движения. Он закурил сигарету и улыбнулся. Интересно, что сказал бы босс транснациональной кампании, вкладывавшей деньги в их команду, если б увидел, что он курит сигареты конкурирующей фирмы. Гудзон немного отошел от яхты, чтобы спокойно покурить. Та, кого он ожидал, появится не раньше, чем через полчаса, ну, в лучшем случае, минут через двадцать – если он разбирается в женщинах.
Он весь вечер провел с Сереной, девушкой из Новой Зеландии, случайно познакомившись с ней на этом празднике. Он не совсем понял, что ее интересует в Монте-Карло, если не считать регаты. Она не входила ни в одну из команд, которые обычно, помимо основного экипажа, имеют еще резервный, а также целый ряд специалистов разных профессий – техников, проектировщиков, пресс-атташе, тренеров и массажистов.
Кое-кто брал с собой даже психолога. Обычно так поступали те, кто не особенно рассчитывал на успех в соревновании, и роль психолога заключалась не столько в том, чтобы воодушевлять ребят до регаты, сколько в том, чтобы утешать их после…
Возможно, Серена была всего лишь богатой девушкой, из тех, что катаются по свету на родительские деньги, притворяясь, будто чем-то интересуются. В данном случае – парусным спортом.
Знаешь, ветер треплет волосы, нос яхты рассекает волну, и это чувство свободы, которое…
В таком духе, короче.
Гудзон вообще-то не слишком поддавался женскому обаянию. Да нет же, не то, чтобы он совсем не любил женщин. Он был, что называется, в расцвете сил. И любая красивая девушка всегда могла стать для него отличным поводом хорошо провести время. Особенно, если обладала той богом данной искрой, благодаря которой мужчина перестает походить на животное. У него бывали в Нью-Йорке разные любовные приключения, приятные связи без всяких обязательств, по обоюдному молчаливому согласию. Но ничего такого, что помешало бы ему в любой момент отправиться на регату, не вдаваясь ни в какие объяснения, не видя слез и платочка, которым машет с пристани убитая горем девушка, словно говоря: «Зачем ты так со мной?» Конечно, он любил женщин, но не считал себя сексуально озабоченным типом, только и помышляющим о новых победах.
Этот вечер, однако, был особенным. Яркие огни, публика, аплодисменты, некоторая доза вполне объяснимого самолюбования, если угодно…
Ради занятия, которое он любил больше всего на свете, Гудзон находился в одном из прекраснейших уголков мира. Здесь было чем восхищаться. Маккормик признавался самому себе, что он, американец до мозга костей, не мог устоять перед очарованием этого неповторимого Монте-Карло. Красота, своеобразие побережья, к тому же все эти истории про князей и принцесс…
Кроме того, глаза Серены не были лишены того самого shining,[81] а из-под легкого вечернего платья великолепные груди будто манили ручкой «Чао, чао!». Вернее даже, не ручкой, а сосками.
Было повод улыбаться жизни.
Они немного поболтали о том, о сем. Сначала о яхтах, of course.[82] Обычные разговоры, какие ведутся на пристани: кто есть кто и кто что делает. Потом разговор зашел о другом – о чем Гудзон слышал немного краем уха – об этом убийце, что бродит по Княжеству Монако, обезображивая людей. Девушка крайне взволновалась. Эта история буквально отодвинула интерес к регате на второй план. Преступник убил уже девять или десять человек, точно не известно. И сейчас он еще на свободе, вот почему в городе столько полиции.
Гудзон невольно подумал о цепи на своем мотороллере. В городе, где нечего опасаться ограбления…
По мере их беседы во взгляде Серены появилось зовущее, библейское выражение: «Стучите, и вам откроют». И Гудзон между одним бокалом шампанского и другим постучал, четко ориентируясь на Библию. Уже через несколько минут девушка поинтересовалась, а что, собственно, они тут забыли среди всех этих посторонних людей, которым нет до них совершенно никакого дела.
Вот почему Гудзон и прогуливался на пристани в Фонтвьей в этот ночной час. Они покинули дискотеку сразу же, как только обнаружили, что их судьба больше никак не связана с нею. Решили, что он отправится в порт и оставит там свой мотороллер, а она приедет за ним попозже. Серена заявила, что у нее кабриолет и предложила прогуляться по ночному побережью.
Короче, нечто вроде ночной регаты: свободные и счастливые, ветер треплет волосы… Хотя, сказал он себе, если он знает мужчин, а не только женщин, их поездка закончится, и не начавшись, в номере ее гостиницы. Не то чтобы это очень огорчало его, напротив…
Он бросил сигарету в воду и подошел к яхте. Поднялся в полной тишине на борт, услышав только, как скрипнули под ногами сходни из тика и алюминия. Никого нигде не было видно. Моряки уже крепко спали. Он спустился в свою каюту, по соседству с каютой шкипера Джека Сандстрома. Обе соседние с ним каюты разыгрывались по жребию, и они с Джоном Сикорским проиграли. Джек был чудным парнем, но имел ужасный недостаток: храпел так, что казалось, звучит сигнал к началу соревнований по картингу. Кто оказывался с ним в одной каюте или в соседней, вынужден был затыкать уши.
Сейчас оттуда не доносилось никаких звуков – значит, Сандстром либо оставался на празднике, либо еще не спал. Гудзон снял форменный пиджак. Ему хотелось переодеться, надеть что-нибудь не такое броское. Одно дело праздничный вечер и другое – прогулка в яркой, словно экзотическая рыбка, одежде. Он надел синие полотняные брюки и белую рубашку, подчеркивавшую загар. Решил, что парусиновые туфли можно не менять, они очень удобны, а ковбойские сапоги – не такой уж обязательный атрибут истинного американца.
Маккормик слегка подушился и сказал себе, глядя в зеркало, что самолюбование закончено, но некоторая доза здорового мужского тщеславия только придаст вечеру пикантности.
Он покинул яхту, стараясь не делать лишнего шума. Настоящие моряки, из тех, кто действительно трудится и видит в яхтсменах изнеженных развратников, обычно сильно обижались, когда те нарушали их заслуженный отдых.
Гудзон опять оказался на пристани один.
Серена решила, наверно, заглянуть в гостиницу и тоже переодеться. Вечернее платье и высокие каблуки не совсем годятся для продолжения вечера, чем бы он ни закончился. Возможно, некоторая доза здорового женского тщеславия требовала больше времени, чтобы удовлетворить его.
Он взглянул на часы и пожал плечами. Решил, что нет никакого смысла думать о времени. Завтра у него свободный день, и это располагало к лености.
В известной мере…
Гудзон Маккормик снова закурил. Его пребывание в Монте-Карло было связано и с некоторыми поручениями, не имевшими никакого отношения к регате. Иными словами, он собирался поймать сразу двух зайцев. Ему нужно было переговорить с директорами банков и повидаться еще с двумя людьми, имевшими свои причины для пребывания в Европе. Людьми, очень и очень важными для его будущего.