– Верка, молодчага! – кричали наши мальчики.
– Сила вообще!
– Супервуман ты, Волкова!
– Просто Верочке легко говорить. Ей ведь не в нашей школе потом учиться, вот ей все и по барабанчику, – в своем репертуаре вставила Ксюша.
– Юль, ты в порядке? – спросила у меня Маша, когда я вернулась за парту.
Щеки у меня горели до сих пор, как будто меня по ним отхлестали. Я не успела ответить Маше, потому что в класс вошел директор. А следом – химичка конечно же.
И тогда началось самое смешное.
– Меня в школу вызывают! – радовался за ужином папа. – Какая прелесть! Первый раз в кабинет директора войду, хоть познакомимся.
– Пап, ты только там без фанатизма, – попросила я. – Не хочу, чтобы еще из-за тебя у меня проблемы с Кларой возникли. Их и так через край.
– Дорогая моя дочь, я тебе клятвенно обещаю: проблемы будут. Но не у тебя, а у Клары Ивановны.
– Пап, не надо, правда! Я тебя прошу.
– Юля, ты не волнуйся, – говорит мама. – Твой папа здравомыслящий человек. Это он только тут хорохорится.
– Кто хорохорится? Я хорохорюсь?! Знаете, дорогие мои женщины, что я на свете больше всего не люблю? Когда вот такие заслуженные педагоги с черствой коркой вместо сердца детям жить и радоваться спокойно не дают. Моим, заметьте, детям, собственным! – Папа смотрит сначала на меня, потом на Верку. – И вы хотите, чтобы что? Чтобы я ей это спустил? На том простом основании, что она орденоносец или кто-то там?
– Дядя Женя, только за меня не надо заступаться, ладно? – Верка говорит.
– Ты, Вера, конечно, палку перегнула немного, – замечает мама. – Не стоило этого говорить. Повторять чужие сплетни.
– Я знаю. – Верка хмуро тычет вилкой в салат.
– Это с одной стороны, Люда. А с другой… Она за друга вступилась, когда его линчевали у всех на глазах!
Папа у меня любит напыщенно выражаться. Друг. Линчевали. Как в шекспировских пьесах.
– И потом Вера уже осознала свой поступок. Я это невооруженным глазом вижу.
Правда, у Верки такой мрачный вид, что мне тоже кажется: она уже сто раз пожалела, что ляпнула.
– Может, все-таки я в школу схожу? – дружелюбно предлагает мама.
– Кого вызвали? Меня. Вот я и пойду, – отрезает папа. – Слушайте, да не переживайте вы так, все будет в порядке.
– Я конфеты открою? – Верка говорит. – А то сладенького захотелось.
Глава 12Лучшее изобретение человечества
Не хотела я с Левой встречаться. Но потом все-таки встретилась.
– Ты можешь нормально объяснить, что случилось?
– Ничего, говорю же. – Я иду себе потихонечку. За него не держусь, хоть и скользко на дороге.
– Я вижу, что-то происходит. – Лева так волнуется, что мне становится приятно. Значит, я ему все-таки дорога, невзирая на различные приключения.
– Тебе это только кажется, Лева. Все нормально, правда.
Я решила серьезный разговор отложить на потом, все-таки сейчас не самое время.
Заходим в подъезд, вызываем лифт, двери сразу открываются.
– Ты меня любишь? – спрашиваю. Просто вдруг захотелось от него это услышать.
– Нет, – говорит мне Лева и смеется. – Я тебя просто обожаю!
Мне не нравится его ответ. Шуточки эти вечные. Обожают плюшевых медвежат с пищиком внутри. Блины с вареньем тоже обожают, кататься на коньках. Море в шторм обожают некоторые. А любимую девушку любят. Разница большая. Тем более если она твоя будущая жена, по ощущениям.
Ксюша говорит, что женятся в основном на покладистых и надежных. То есть на таких, как я, а не она. Таким, как Ксюша, дарят огромные букеты по триста роз – ей однажды такой подарили. Мы с ним всем классом фотографировались по очереди, я девочек имею в виду. Даже наша практикантка по физике щелкнулась и тут же выложила фото в «Инстаграм». Еще таких, как Ксюша, везде водят и катают на классных машинах всю жизнь. Ну не всю, конечно…
– Приехали. – Лева говорит.
Выходим на площадку, и он нажимает звонок. Ждать не приходится, дверь открывается почти моментально.
– Ой, здравствуйте! А я думаю, кто это ко мне на ночь глядя? А это вы, ребятки! Я так рада!
Раздеваемся в крошечной прихожей. Лева вешает куртку на крючок, и я выпадаю в осадок.
На нем костюм с галстуком, оба в полосочку.
Вот это новости. Лева одергивает пиджак и приглаживает волосы. Они у него, как всегда, чем-то намазаны и пахнут приятно.
– А я как будто знала, что вы придете. Сбегала утром в магазин, купила тортик! – порхает вокруг нас Елена Сергеевна.
Сегодня она без парика, и ей так гораздо лучше. Люблю седые короткие стрижки, сама потом буду такую носить.
Проходим в комнату, а Елена Сергеевна – на кухню, готовить чай.
– Что это ты так вырядился? На собеседование ходил?
Просто Лева сейчас пытается на другую работу устроиться.
– Да нет. Ну да. – Лева подозрительно краснеет.
И сразу меня обуревает страшная ревность. Где это он был весь день в наглаженном костюмчике, интересно? Спокойствие, только спокойствие, голосом Карлсона говорю я сама себе. Сейчас не время для семейных сцен.
Возвращается Елена Сергеевна, и мы пьем чай. Торт – шоколадный «Наполеон», мой любимый. А я даже крошечку не могу проглотить от переживаний, но никто этого не замечает.
Лева рассказывает Елене Сергеевне, как в прошлом году он участвовал в горнолыжных соревнованиях и чуть не победил. Он бы абсолютно точно победил, если бы ногу не вывихнул, когда прыгал с трамплина. Ночью был снегопад, и трамплин с утра плохо почистили, а Лева первым прыгал – ну и. Я эту историю сто пятьдесят раз уже слышала. Лева почему-то любит ее рассказывать.
– Какой вы, Лева, смелый! – как маленькая, восхищается Елена Сергеевна. – А я вот высоты боюсь больше всего на свете, хоть и живу на двенадцатом этаже. Хорошо, что у меня балкона нет.
– А интернет у вас есть? – вдруг спрашивает Лева.
– Ой, вы меня насмешили! – отмахивается Елена Сергеевна. – У меня и компьютера-то никогда не было! Такой я доисторический уникум!
– Тебе зачем? – спрашиваю. – У тебя же смартфон.
Лева меня игнорирует.
– Вы знаете, – говорит, – по-моему, интернет – это лучшее изобретение человечества. Он связывает людей из разных уголков мира.
К чему это он клонит, думаю. При чем тут уголки?
– Взять скайп, к примеру, – продолжает Лева. – В нем любого человека можно за минуту найти и с ним созвониться.
– Ну уж не любого и не за минуту. Это ты сильно преувеличил, – говорю. – Но позвонить можно кому-нибудь в другой стране, это да. Главное, бесплатно и с видео.
– Это правда?
Я вдруг замечаю, что губы у Елены Сергеевны дрожат.
И потом до меня вдруг доходит, что Лева у нас тут затеял.
– Вы же хотите с ним встретиться? – спрашивает.
– Очень хочу!
Неловко мне на Елену Сергеевну сейчас смотреть, так она взволнована.
– Спасибо вам, ребятки, – говорит. – Правда. Я, знаете, честно говоря, и не надеялась, что вы опять заглянете. Думала, ну из вежливости к старухе ребята зашли, посидели. А вы… Спасибо, Лева. Спасибо, Юлечка. Я ведь одинокая, у меня кто был из родных, все уже давно на том свете. А я все тут околачиваюсь. Иногда сижу и думаю, когда меня Господь отпустит? Так одиноко бывает, знаете. Стоишь у подоконника, слушаешь, как часы идут. Или пироги вон сама себе печешь, чтобы тоска отступила. Но разве ж она отступит, если не нужен ты никому в целом свете?
– Извините, – говорю, – я на минуту выйду. Мне надо там.
Не могу я этого слушать. Серьезно. Мне очень ее жалко, Елену Сергеевну. Так жалко, что в сердце закололо. Но что я могу? Разве один звонок по скайпу что-нибудь изменит?
Но Лева прав. Даже если никакого Васильева Николая мы в скайпе не обнаружим (а мы его там точно не найдем, я на 99,9 % уверена), мы сделаем хоть что-то. Понимаете? Хоть пальцем пошевелим, как говорится.
– Юль, ты чего там заперлась? – Лева ко мне стучится.
Я просто в ванной закрылась на щеколду и воду включила.
– Уже выхожу.
Он стоит в коридорчике и смотрит на меня, как провинившийся щенок. А я ему сразу все вместе прощаю: маринок всех этих, недомолвки.
Какая разница? Он вон что для Елены Сергеевны придумал, хотя она ему никто. А я, если честно, про нее ни разу за всю неделю не вспомнила.
Весь день я репетировала, как не знаю кто. Как папа Карло. Просто завтра городской конкурс, и он будет не в нашей школе проходить, а в концертном зале музучилища. Я как только об этом подумаю, волосы на голове начинают шевелиться. Там сцена громадная, гигантский трехэтажный зал, акустика! Тихий ужас, в общем.
Я не знаю, может, я одна такая ненормальная? Ночью, например, перед концертом я совершенно не могу спать. А до этого весь день не ем. И на следующий. Понимаете, какой это стресс для моего организма?
Я именно поэтому музыку разлюбила. Все просто и прозаично. У меня боязнь сцены в самой ее тяжелой форме, наверное. Все, понятное дело, перед выступлением волнуются. Поголовно. Но таких трусих, как я, свет еще не видывал, мне кажется.
Спасаюсь я только тем, что усиленно репетирую, оттачиваю мастерство с утра до ночи. Просто потому, что больше ничем не могу заниматься. Наверное, поэтому я и побеждаю так часто. Никто так больше не выкладывается, как я. Это правда. И это не я так думаю, а Ольга Владимировна и другие педагоги говорят.
Получается замкнутый круг. Чем больше я боюсь, тем лучше играю.
И я не думаю, что дело тут в каком-то необыкновенном моем таланте, как считает папа. Нет. Дело именно в страхе. Но знаете, невозможно ведь всю жизнь в страхе жить и заниматься делом, которое ты ну, как минимум, не любишь. А скоро, пожалуй, и возненавидишь. Это я о том, что папа пророчит мне карьеру мировой знаменитости.
Нет, папа, нет. Не стать мне международно признанной пианисткой, увы и ах.
Ладно. Пойду еще раз проработаю этюд. У меня там пальцы посередине немного заплетаются.