Как же мне вырваться из этого порочного круга?
Ночью мне явилась Чика. Не во сне, а наяву – я ведь не спала.
Она, как всегда, с потолка спустилась, села на краешек кровати и вздыхает. А я под одеялом даже пошевелиться боюсь: вдруг она сейчас просунет под него свой щупалец, схватит меня за ногу и…
– Ты чего не спишь?
Я даже не поняла сначала, кто это спросил. Чикин голос я себе как-то по-другому всегда представляла, хотя ни разу с ней не разговаривала.
Но это не Чика сидела рядом, а Верка.
– Мандражируешь?
– Мандражирую.
Мне как-то сразу спокойнее стало: хоть не одна я этой ночью не сплю.
– Пошли поедим? – предложила Верка.
– Пошли. – Я согласилась, сама не знаю зачем. Есть мне сейчас меньше всего хотелось, если честно.
Мы тихонько прошли на кухню, чтобы родителей не разбудить, и включили нижний свет. У нас в плинтус такие хорошенькие лампочки встроены – самое то для ночных посиделок.
Верка по-хозяйски открыла холодильник и скептически осмотрела его содержимое.
– Колбаса кончилась.
– Ты же ее вроде не ешь.
Верка ничего мне не ответила.
– О! Сырники! Ты будешь?
– Это на завтрак, мама всегда мне перед концертом печет.
– Да ладно, ты все равно не съешь. – Верка взяла тарелку с сырниками, варенье, пакет молока, водрузила все это на стол и принялась трапезничать.
– Ты, главное, знаешь что? – с набитым ртом говорила она. – Ты, когда завтра на сцену будешь выходить, скажи про себя: «Плевала я на вас с высокой башни! Вы все равно голые!»
– Что?
– А что? Прием проверенный, действует безотказно. Только несколько раз повтори для убедительности. Просто представь, что в зале все – и жюри, и зрители – голые сидят, и вуаля! Папа всегда так делает.
– А он что, боится сцены?
Как-то неожиданно это для маэстро со стажем.
– Еще как!
– Я даже не знаю. У меня, наверное, не такое богатое воображение, – сомневаюсь я. – Это трудно себе представить.
– О’кей. – Верка говорит. – Давай тогда потренируемся!
– В смысле?
– Ну вот представь, что я перед тобой голая сижу.
Ничего себе заявочки, думаю.
– Хватит смущаться. – Верка говорит. – Давай.
Ладно. Попробую.
Смотрю я на нее, смотрю, – как она с аппетитом мамины сырники наворачивает. Рот, главное, весь в варенье и твороге, пальцы слипаются уже. Верка пакет с молоком открыла и пьет прямо из него. Ну я и представила, что голая она. И мне вдруг так сразу смешно почему-то стало. Я аж прыснула, не удержалась.
– Представила? – догадалась Верка.
– Угу. – Я прыснула опять.
– Вот сейчас запомни, как ты это сделала, а завтра на сцену выйдешь – и повторишь. Поняла?
– Поняла, – говорю. – Слушай, оставь мне один сырник.
Приступайте
В тот раз мы полетели в Санкт-Петербург втроем: Евгений Олегович, папа и я. Жили мы у Волковых целых восемь дней. Инструмента у них в квартире не было (впрочем, как и кроватей), поэтому заниматься я ходила в детский сад напротив дома. Евгений Олегович там договорился, и я играла на плохо настроенном пианино. А спала на раскладушке.
Это была папина идея, конечно, – отправить меня в интернат. Ничего плохого только не подумайте, это интернат для музыкально одаренных ребят, которые потом будут поступать в консерваторию.
Мне было десять, и поэтому у меня не спрашивали, хочу я туда поступать или нет. Просто Ольга Владимировна, мой педагог по специальности, сказала:
– Это было бы чудесно! У Юлечки есть все шансы!
Все. Остальное закрутилось с такой скоростью, что я опомниться не успела, как оказалась у Верки в Питере.
Все было здесь точно так же, как в их барнаульской квартире. Минимум мебели, спартанский шик. Евгений Олегович все еще копил на дом в Вене, поэтому тете Свете с Веркой приходилось как-то выкручиваться. Спать на раздвижных креслах, вешать одежду на веревочки, натянутые вдоль стен, и так далее.
Зато у них теперь была собака. Она меня в самое сердце поразила, Багира! Она была настоящей пантерой, а никакой не немецкой овчаркой. Огромная, черная, грациозная! Я ее сразу полюбила, и Верке это понравилось. Она гордилась своей «зверюгой» и единолично занималась Багириным воспитанием. Ходила с ней на площадку, тренировала по «Руководству собаковода» и требовала от нее абсолютного подчинения. Багира подчинялась с удовольствием, она была великодушной собакой.
– Сидеть! – командовала Верка, и овчарка мгновенно повиновалась. – Лежать! Она еще команду «апорт!» знает, во двор выйдем, покажу, – сообщила мне Верка.
Но вместо прогулок с Багирой я шла в проклятый детский сад и занималась там музыкой до потери пульса. По вечерам Евгений Олегович с папой подолгу засиживались на кухне и мечтали. Они мечтали о том, как будет здорово, если меня возьмут в интернат. Если меня примут, то папа с мамой тоже со временем переедут в Питер. Годика через два или три.
Для них два-три годика были пустяком, делом житейским, видимо. А для меня целой жизнью! Страшной одинокой жизнью без мамы в каком-то жутком месте.
Этого я допустить не могла.
Когда мы приехали к педагогу на прослушивание, он был несказанно рад. Ведь я к нему попала не с улицы, а по рекомендации самого Волкова!
– Ну-с, – сказал мне бородатый педагог. – Я о вас наслышан, юная леди. Что будете исполнять?
– Этюд Черни, – выдавила я еле слышно.
– Приступайте.
И я приступила.
Уж я приступила.
Я играла так, как не играла еще никогда… Чудовищно, одним словом. Пальцы у меня были деревянные, я долбила по клавишам, словно забивала в них гвозди, и думала: «Что я творю? Зачем я это вытворяю?»
Я чувствовала, что папа с Евгением Олеговичем на меня смотрят. Что они просто в ужасе от того, что тут происходит. У них там, наверное, волосы на голове шевелятся сейчас… Но ничего я с собой поделать не могла.
Просто я не хотела жить в интернате три годика!
Когда я закончила, Евгений Олегович не своим голосом сказал:
– Рудольф Моисеевич, девочка сильно волновалась. Давайте она исполнит что-нибудь… Что ты еще готовила?
– «Бурный поток» Майкопара, – пискнула я в ответ.
– Евгений Олегович, право слово… – замялся бородач. – Вы нас не оставите на минуточку? – обратился он к моему раздавленному в лепешку папе.
– Конечно, конечно.
Мы с папой вышли в коридор. Мы не сказали друг другу ни слова, пока они там секретничали. А что было говорить?
– Это позор! Она меня опозорила перед самим Т.! – жаловался Евгений Олегович тете Свете вечером на кухне. – Ты знаешь, скольких нервов мне стоило договориться о прослушивании в середине года,?!
Я лежала на раскладушке в комнате и все прекрасно слышала, что он там говорил. Хорошо, что папа не слышал. Он как раз вышел перед сном прогуляться.
Я лежала на раскладушке и знала, что завтра мы летим домой. Что никакой интернат мне больше не грозит. Но радостно мне от этого почему-то не было, наоборот.
Мне так жалко было папу.
Глава 13С прямым позвоночником
Не буду рассказывать про конкурс, все было как всегда. Сидели три часа, тряслись, потом пять минут агонии – и вуаля, первое место! Диплом в рамке, букет, конфеты и куча растраченных впустую нервов.
Лучше расскажу, как папа к директору ходил. Это было что-то с чем-то.
У нас была алгебра. Сидим, решаем уравнения. Тут дверь открывается, входит завуч и говорит:
– Юля Филиппова, пройди к директору, пожалуйста.
– Прямо сейчас? – спрашиваю.
– Да, сейчас. – И она ушла.
А я знала, что папа в школу сегодня придет, просто не знала, тут он еще или уже ушел. Честно говоря, в кабинете у директора я ни разу не бывала. Просто повода не было. А теперь, значит, появился.
Я пока спускалась на второй этаж, каким-то закоренелым хулиганом себя чувствовала. Злодеем натуральным. Отца в школу вызвали, теперь вот меня на ковер. Да уж. Жизнь моя становится все прекрасней и прекрасней день ото дня. Я надеялась, что папа поведет себя разумно и все обойдется. Но чует мое сердце, что не все так радужно.
Когда я вошла в кабинет, то первой, кого увидела, была Клара Ивановна. С прямым позвоночником она восседала в кресле. Ручки у нее лежали на коленочках – так деток в садике фотографируют. За огромнейшим мамонтоподобным столом сидел Виктор Дмитриевич, а на стуле рядышком – мой папа. Он улыбался, как какой-то сумасшедший крокодил, показывая чуть ли не все свои зубы сразу. Директор с химичкой, наоборот, были хмурые. Вернее, это Виктор Дмитриевич хмурился и подергивал плечами, а Клара Ивановна выглядела очень печальной. Даже чересчур. Как будто она играла в театре немую сцену и всем своим видом пыталась донести до зрителя вселенское горе свое.
– Здравствуй, Юля, проходи.
Я послушалась. Встала посередине кабинета и стою, сесть тут абсолютно не на что. Не на ручки же Кларе Ивановне залезать.
– Как ты знаешь, я в курсе досадного эпизода, который произошел на уроке Клары Ивановны.
– Извините, но…
– Подожди, Юля, не перебивай, – попросил директор. – Это очень неприятное происшествие, из ряда вон выходящее, я бы даже сказал.
О-о. Меня что, теперь из школы исключат за помаду? Нет, страшно мне как раз не было, тут же папа мой сидел. В его присутствии химичка больше не посмеет меня унижать.
– Наша школа среди передовых, – завел свою любимую шарманку Виктор Дмитриевич.
Кажется, я наизусть знаю, что он там дальше скажет. Сейчас начнет распространяться про то, что безукоризненная дисциплина среди учащихся нашей великолепной школы – это основа основ. Именно благодаря строжайшему соблюдению дисциплины учащимися у нашей школы такие прекрасные показатели. Но некоторые несознательные ученики с напудренными носами, такие, например, как я, их портят, эти божественные показатели! Мало того, они подрывают драгоценное здоровье старейшего учителя нашей школы, этого уважаемого педагога и.