– Клара Ивановна, – громко сказал директор, и меня вышвырнуло из мыслей обратно в кабинет. – Я думаю, будет уместно и в данной ситуации единственно верно, если вы извинитесь перед учеником.
Перед каким учеником? Я сначала и не поняла, что речь обо мне идет. От такой неожиданности.
Вот это Виктор Дмитриевич придумал, фантазер! Да она скорее на пенсию уйдет, чем извинится. Клара Ивановна – человек старой закалки, она скорее цианид калия проглотит натощак, чем скажет мне «извините»!
Я посмотрела на папу, и он мне тут же подмигнул. Весело ему. А мне почему-то нет. Сейчас опять начнутся унижения, я так и знала.
– Юлечка, – сказала вдруг Клара Ивановна ангельским голоском, но прозвучало это, как взрыв атомной бомбы.
Во-первых, потому, что она никогда и никого из нас не называет по имени. Даже Зыбарева, а он ее любимчик.
И во-вторых, она и фамилию-то мою запомнить никак не может, а тут вдруг «Юлечка»!
Фантастика. Папа, что ты им наговорил?
– Юлечка, – повторила Клара Ивановна своим новым кротким голосом и поднялась с кресла. – Извини меня, пожалуйста. Я превысила свои полномочия и за это прошу у тебя прощения.
Лицо у Клары Ивановны как-то странно подергивалось, пока она говорила. Словно каждое слово, которое она произносила, отдавалось в ней жуткой зубной болью.
И все равно это произвело на меня колоссальное впечатление. Я смотрела на нее и не видела больше монстра, который не давал мне спокойно жить уже несколько лет. Он исчез, этот монстр. Передо мной стояла несчастная одинокая старушонка, у которой на свете ничего больше и нет, кроме школы. Понимаете? Кроме нас, кроме меня. И вот она так за все это держится усердно, прямо из последних сил вцепилась и держится, что хочет вдолбить в нас эту проклятую химию всеми правдами и неправдами. Просто по-другому она не умеет, не получается у нее. Не видит Клара Ивановна, что можно с нами по-другому.
– Ничего страшного. Я на вас не в обиде, правда, – быстренько пробормотала я и добавила: – Спасибо, – сама не знаю зачем.
Просто мне неловко стало, что пожилой человек передо мной стоит и извиняется.
– Садитесь, Клара Ивановна, – сказал ей директор. – Что ж, я думаю, на этом досадный инцидент исчерпан. Все присутствующие сделали соответствующие выводы, да, Клара Ивановна?
– Разумеется, Виктор Дмитриевич! – тут же откликнулась химичка. – И еще, позвольте, я кое-что добавлю. Вы знаете, Евгений Анатольевич, у вашей Юлечки к химии большие способности!
Папа даже не нашелся, что на это ответить. Так это неожиданно прозвучало.
– Да, да! Поверьте мне, – с жаром принялась рассказывать Клара Ивановна. – Я в этом кое-что смыслю, аха-ха-ха! Просто, видите ли, в чем дело, Юлечке необходимо дополнительно заниматься. С репетитором.
– Зачем? – не понял папа.
– Ну как же? – Клара Ивановна сделала брови домиком. Театр одного актера, да и только. – Я же говорю, у вашей Юли талант. И я, в свою очередь, готова с ней позаниматься, чтобы в конце года по химии у нее была твердая пятерка. Результат я вам гарантирую, можете не сомневаться.
Тут папа сразу стал морщиться – после словосочетания «твердая пять». И я подумала, как бы опять чего не вышло, но все-таки папа сдержался.
– Благодарю вас, Клара Ивановна, но у Юли другие планы. Она занимается музыкой. Ей химия не пригодится в жизни, вы меня понимаете? Нам совсем не нужно, чтобы из нее делали Менделеева, правда. Мы вам будем признательны, если вы сфокусируетесь на ком-то более одаренном. – Тут папа очаровательно Кларе Ивановне улыбнулся. – За оценками в табеле мы не гонимся.
– Позвольте с вами не согласиться! – начала было химичка, но директор ее перебил:
– Я думаю, мы отпустим сейчас Юлю. Пожалуйста, возвращайся в класс.
– Извините, до свидания, – сказала я и юркнула за дверь.
Ну папка у меня дает! Гениальный у меня родитель. Мне хотелось его сейчас взять и обнять хорошенько, чтобы все косточки у него хрустнули.
На следующий день была химия, и шла я на нее, признаться, как на каторгу. Я-то знала, что Клара Ивановна затаила на меня зло. Не затаить она не могла.
Но опасения мои оказались напрасными. На том уроке впервые в жизни Клара Ивановна поставила мне пять и при всех назвала умницей. Клянусь! Это при том, что тему я только на перемене пролистала.
Глава 14Как у курицы
В «Свитере» я больше не появлялась. Во-первых, никто меня туда в последнее время не звал. Маша с Ксюшей теперь вдвоем везде ходят, я не у дел. Во-вторых, у меня и поинтересней сейчас дела имеются, да-да. И в-третьих, я с Мишкой не хотела встречаться. После того моего воскресного звонка и нашей прогулки он что-то себе вообразил, наверное. А я не хочу никого обнадеживать, это нечестно. У меня же Лева есть.
Тема Маринки мной так и не была затронута. Не стану я чужие сплетни слушать, буду слушать собственное сердце. А оно мне говорит, что Лева меня любит больше жизни. Так что не надо грязи, дорогая Ксюша Бесчестных.
Но вообще сейчас речь не обо мне, а о Верке. Вернее, об ее дневнике.
Я не знала, что она, оказывается, ведет дневник. При мне Верка никогда ничего не писала. Обычно она где-то гуляет после школы, а потом валяется на раскладушке и слушает свой рок. Не знаю, когда она уроки делает, если делает вообще.
А в тот раз она его на столе забыла, дневник. Оставила, главное, раскрытым – лежит себе дневничок, читай кто хочет!
Я бы в жизни его не стала читать, если бы не тот случай. Просто когда я увидела Веркин дневник, я сразу все вспомнила. Тот позор, и как я потом два дня рыдала.
Конечно, я не стану никому уподобляться и демонстрировать ее каракули (у Верки почерк, как у курицы, если не хуже) всему классу. Я на это не способна.
А вот прочитать чужой дневник, оказывается, могу.
Я ходила вокруг стола полчаса, наверное, если не больше. Как Фенимор Купер вокруг миски, когда мама ему горяченького положит. Меня терзали сомнения: читать или не читать? Почти как Гамлета. Но это была не совесть, а именно сомнения: просто я боялась прочитать о себе что-то такое, отчего я точно с Веркой не смогу больше жить. Все и так между нами натянуто до предела, до краешка обе наши чаши терпения наполнены.
А потом я решила, что: первое) это знак свыше; второе) лучше горькая правда, чем сомнения с подозрениями; и третье) Верка сама виновата – не надо дневники где попало раскрытыми оставлять.
В общем, уселась я за стол и стала читать. И волосы на моей голове горемычной почти сразу зашевелились. Потому что там было такое, чего я вообразить себе не могла.
Друг мой Кузя
Дневник я начала вести в семь лет, где-то в середине года первого класса. Я тогда обучалась на дому из-за порока сердца, и мне было немножко одиноко. Вот я и завела себе дружка. Звали его Кузя. Знаю, идиотское имя, но, напоминаю, мне на тот момент было семь. Так что.
С Кузей я делилась всеми своими радостями и горестями. Ровно два года он был мне лучшим другом, хранил мои тайны, радовался моим победам и страшно горевал, когда моя черепаха Тортилла упала с балкона четвертого этажа и разбилась насмерть.
А потом я его сожгла, моего Кузю.
И все из-за Верки, из-за кого же еще?
Не знаю, зачем я в тот день взяла Кузю с собой. Уже не помню, да это и не важно. Важно то, что на большой перемене, пока я ходила в столовую, Верка залезла ко мне в рюкзак, намыла там Кузю и без зазрения совести стала читать.
Когда я вернулась с обеда, Верка уже дошла до Кости П. Он учился в нашем третьем классе, и я была в Костю П. влюблена. Никто об этом не знал, ни одна душа живая! Я хранила свою любовь к Косте П. как зеницу ока. Как Кощей Бессмертный иглу в яйце! Это было непростительной ошибкой – принести Кузю в класс, потому что ему-то было о Косте все известно.
А теперь и Верке.
– Отдай! – крикнула я и попыталась выхватить у нее дневник.
Но у меня не вышло. Верка вскочила на парту и стала размахивать Кузей в воздухе.
– Служи! Служи! – командовала мне Верка, как собаке.
– Быстро отдавай! – орала я. От злости и обиды все у меня перед глазами поплыло.
– А что там,? Дневник? – сразу заинтересовались одноклассники.
– Знаете, как его зовут? Ку-у-узя! Вот умора! – сообщила во всеуслышание Верка. – Сейчас я вам тут кое-что прочитаю…
– Не надо, пожалуйста! Отдай!
Я знала, что именно она собиралась прочитать.
– Вот тут, слушайте! Слушаете? «Я лежу в кровати и долго не могу уснуть. Я думаю про Костю П. Представляю его глаза, они такие голубые, как озера! Еще мне нравятся его волосы, что он их не стрижет. У всех мальчиков в нашем классе короткие одинаковые стрижки, а у Кости П. черные локоны. Мне так хочется их понюхать!..» Поню-юхать! – нараспев повторила Верка. – Слушайте, держите меня, а то я сейчас свалюсь отсюда!
Я больше выносить этого не могла. И я сделала ужасную вещь. Я решила убить Верку, и я это сделала. С размаху я ударила ее кулаком по ноге, а потом толкнула изо всех сил – и Верка полетела с парты.
Она упала на пол с каким-то ужасным звуком. Хрясь! Потом оказалось, что при падении она ударилась зубами о спинку стула и выбила целых два.
Я не убила Верку, сами понимаете. И зубы у нее потом зажили, уж не знаю, как там их ей обратно вставили.
Тем вечером после музыкалки я зашла в какой-то незнакомый двор, положила Кузю в урну и подожгла. Он горел вместе с остальным бумажным мусором, странички у него чернели, сворачивались в трубочки, а потом крошились и улетали.
Больше я никогда не записывала свои мысли на бумагу. Никогда. Я пробовала, но каждый раз перед глазами у меня вставал Костя П. Он стоял и краснел и смотрел на меня, как на какую-то прокаженную.
Хорошо, что он через два месяца в другой район переехал.