Я кашлянула и направилась в класс, мимо них продефилировала – даже не кивнула. Не посмотрела в их сторону, хотя мне очень хотелось. Просто увидеть, кивнут они мне или нет.
Я прошла за парту и опустилась рядом с Веркой. Та в наушниках сидела и была не здесь, а где-то. Впрочем, как всегда. Чиркала что-то в «молескине».
С того дня, как я прочла Веркин дневник, прошла почти неделя. Да, это было в прошлую пятницу, а сегодня уже четверг. Сначала я хотела Верке сказать, что я теперь все знаю. Про Филипка, травоядных и так далее. Я даже подумывала взять Веркин дневник и принести его в школу, но это была, конечно, глупость. Сгоряча я так подумала, просто, когда читаешь о себе такие вещи… В общем, сами понимаете. Разумеется, ничего я никуда не принесла, мы же не в третьем классе. Нам не по девять лет.
Месть моя будет куда более изощренной.
Я пихнула ее локтем в бок:
– Вер!
Верка вздрогнула и удивленно на меня уставилась. В школе мы с ней практически не разговариваем, сидим за партой, как два сыча, помалкиваем. Мало у нас общих тем для разговоров.
– Чего тебе? – Верка вынула наушник и посмотрела на меня, как король глядит на лягушонка.
– У тебя какие на сегодня планы? – спрашиваю.
– Да так. А что?
– Может, в кофейню сходим? Там капучино классный варят, атмосфера хорошая, посидим.
– Это что, свидание? – спрашивает Верка и с наглой улыбкой глядит мне в самые глаза.
Я мило ей улыбаюсь. Очень смешно ты шутишь, Вера.
– Ну ладно. – Она вдруг пожимает плечами. – Пойдем. Мне сегодня все равно делать нечего.
Тут в класс заходят Маша с Ксюшей. Они смеются и перешептываются, как две заговорщицы. Смотреть мне на них тошно, господа.
– Супер! – громко говорю я на весь класс. – Значит, сразу после уроков идем, договорились? – Я улыбаюсь Верке во все свои тридцать два зуба, как какая-то сумасшедшая лошадка.
Девочки замедляют шаг и удивленно на нас глядят. Таких теплых и дружеских чувств между мной и Веркой они явно не ожидали. Я смотрю на Машу, она сразу отводит взгляд. А я со своей фальшивой улыбочкой наклоняюсь над Веркиным «молескином»:
– Слушай, ты так здорово рисуешь! У тебя очень похоже получается!
– На кого? – быстро спрашивает Верка и с хлопком закрывает блокнот.
– Это же тот писатель, – говорю. – Да? Я сразу его узнала. Замечательный портрет!
Пятно
Стоим мы в маечках и трусиках на резиновом коврике и трясемся. В медкабинете холодно, а врач уже очень долго слушает сердце Элоны Давыдовой. Элона большая, и сердце у нее, наверное, такое же. Поэтому так долго. Я четвертая в очереди, сразу за Веркой. Врачей я не боюсь, но вот этого доктора почему-то немного. Мне не нравится его красное, все в морщинах лицо. Он похож на синьора Помидора из книжки, которую мне читает мама. Не хочу, чтобы он слушал, что там у меня внутри делается. Может, сказать, что меня тошнит, и отпроситься домой?
Но я стою в очереди и жду участи своей. Я покорная, и руки у меня ледяные.
– Как тебя зовут? – спрашивает синьор Помидор, он улыбается в усы.
– Волкова Вероника, – громко сообщает Верка.
– Ух, какая ты резвая, Вероника,! Посмотри-ка сюда! Так. А теперь сюда. Молодец!
Синьор Помидор водит вокруг Веркиной головы каким-то молоточком. Мне кажется, сейчас он ее стукнет по носу. Но нет. Он стучит по Веркиным коленкам, и ноги у нее резко сгибаются.
– Превосходно, – радуется синьор Помидор. – Давай мы теперь тебя послушаем, встань и маечку приподними.
Верка задирает майку, и я вдруг вижу пятно. Оно огромное, бордовое – почти во всю Веркину спину. Я даже не понимаю сначала, что это. Мне так страшно! Наверное, это из-за того, что он ей по коленкам стучал! Верке плохо стало, и на спине у нее выступило пятно! Она сейчас умрет прямо у меня на глазах, это же очевидно!
Меня охватывает такая паника, что я не могу слова вымолвить. Стою и смотрю на ужасное пятно, глаз от него отвести не могу.
– Повернись, – командует врач.
Верка разворачивается ко мне лицом. Синьор Помидор преспокойно прикладывает фонендоскоп к ее спине. Он что, может быть, ослеп? Он ничего не видит?!
Когда я вечером в постели рассказываю про этот ужас маме, она говорит:
– Юль, это просто родимое пятно. Такое у некоторых людей бывает.
– Да? – все еще сомневаюсь я. Никогда я ни о каких родимых пятнах не слышала.
– Что-то вроде большой родинки, вот как у тебя на ручке. Только у тебя маленькая. – Мама целует меня в ладошку.
– Ну ладно, – говорю я. – Ты «Чиполлино» почитаешь?
Мама одна знает, как меня успокоить. Я так ее люблю!
Мы взяли по милкшейку с чизкейком и сели за столик у окна. Как все-таки уютно здесь, в «Свитере»! Сидишь, вдыхаешь кофейные запахи, прислушиваешься к приглушенным голосам и смотришь в окно. Хорошо, если на улице дождь. Капли медленно ползут по стеклу, а по мокрой улице быстро бегут люди под разноцветными зонтами. Кто-то в одну сторону, кто-то – в другую. Мне почему-то хорошо на душе от этого их бега становится. Ощущение, что сидишь не за стеклом, а в центре Вселенной, в самом ее пупочке. И все вокруг тебя вертится, и ты на белом свете не одна. Даже если ты на самом деле одна пришла, а еще хуже – с таким вот человеком, как Верка.
Не из моей Вселенной этот человек, такая штука.
– У нас в Питере похожее место есть. Я туда часто с мамой хожу… Ходила.
Я киваю. Потягиваю сладкое молоко через трубочку.
– Мы однажды пришли, кучу всего назаказывали, мама кошелек открывает, а денег нет. Представь?
Очень даже представляю. Это типичная ситуация для семьи маэстро.
– Мама так смутилась и спрашивает: «Вы уже чек пробили, да? Ой, как неудобно, я просто деньги выложила…» Я говорю: «Пошли, мама, ладно», а бариста такая: «Воспользуйтесь услугой «Отложенный кофе – традиция добра».
– Что еще за традиция? – Я у Верки спрашиваю.
– Ну когда кто-то оплачивает заранее кофе, а другой человек приходит, и у него, например, денег нет. Какой-нибудь бедный человек или бездомный, которому кофе вдруг захотелось, понимаешь? В Австрии, отец рассказывал, так даже покупки в супермаркете оплачивают.
– Понятно. Прикольно.
– Вообще-то это классная идея. Люди друг другу помогают просто так, а не почему-то там. Не за спасибо, чувствуешь разницу?
Я киваю.
– Но просто мне стыдно было самой в этой ситуации оказаться, еще и с мамой. Мы же не какие-нибудь бездомные.
Верка надолго замолкает. Думает о чем-то своем.
А я о своем. Но потом я все-таки говорю:
– А я сюда почитать прихожу. Вот сейчас как раз одну интересную книгу читаю.
– Какую?
Достаю из рюкзака «Комнату с видом на небо». Я ее после уроков в школьной библиотеке взяла. После того как писатель у нас побывал, библиотека сразу несколько его книг закупила – такое он хорошее впечатление на всех произвел.
– Читала? Я только начала.
Веркино лицо каменеет на секунду. Становится непроницаемым, и я не понимаю, что она сделает в следующий момент. Вырвет у меня книжку и убежит? Или по голове меня ею треснет? От Вероники Волковой все что угодно можно ожидать.
– Жаль, что тебя на встрече с автором не было. Он удивительный человек, – продолжаю я как ни в чем не бывало. – И такой, знаешь, внешне очень даже ничего. На одного актера похож, который…
– Знаю! – резко обрывает меня Верка.
– В смысле? – Делаю вид, что я страшно удивлена.
– Я знакома с Е… с Игорем Юрьевичем. – Верка нервно ломает ложечкой свой бедный чизкейк. – Мы как раз в тот день познакомились, когда он в школу приходил.
– Нет, правда? – Я само любопытство.
И тут Верка начинает рассказывать. Все-все, что я в дневнике у нее читала. Как она подошла к нему во дворе, попросила автограф, а он спросил, почему она не на уроках, и Верка взяла и сказала, что у нее мама умерла. Сама не знает, зачем сказала, а потом разревелась. И писатель тогда взял ее за руку, а потом отпустил и сказал: «Пойдем, я тебя домой провожу. Нечего тут мерзнуть».
– Только ведь домой, в смысле к вам, рано было. Тетя Люда же не работала в тот день. Я сказала, что ключа у меня нет, и тогда мы сюда зашли.
– А дальше?
– А дальше я ему про отца рассказывала, про маму тоже, как она в детстве один раз меня в магазине потеряла, а я – ее. Вообще про жизнь. Ему легко рассказывать, он умеет слушать. Не просто сидит, а слушает, понимаешь? Как будто ему действительно интересно, что там у кого-то в жизни происходит…
– Писателям все интересно, – говорю. – Ты не знала? Они специально с разными людьми знакомятся и слушают их, истории собирают. А потом пишут по ним книги. Потому что из пальца же не высосешь хорошую историю.
– Ты-то откуда знаешь? – сразу напрягается Верка.
Я спохватываюсь:
– Не знаю, конечно. Мне просто так кажется.
– Нет, Егор другой.
Верка снова задумывается.
– Ты никому не скажешь? Этим своим ксюшам особенно?
– Во-первых, они не мои. И вообще о чем ты?
– Сначала поклянись своей селезенкой, что не скажешь никому.
Это мы в детстве так говорили: «Клянусь своей селезенкой!» Как барон Мюнхгаузен, только он треуголкой клялся.
– Клянусь своей селезенкой, – говорю.
– У нас с ним отношения, с Егором.
– Что?! Ему же. Сколько ему лет?
В принципе, мне из дневника было ясно, что Верка к писателю неравнодушна, но чтобы отношения.
– При чем здесь возраст? Мы с ним родственные души.
– То есть вы что, встречаетесь?
– Нет. Пока нет. Он. Понимаешь, он. В общем, все сложно. Я ему сказала, что писательницей мечтаю стать. И он согласился мне помочь.
– Понятно, – говорю.
У меня отлегло от сердца немного. Просто Верка сумасшедшая. Писатель, наверное, уже сам не рад, что до дома ее вызвался проводить.