В последнее время я только тем и занимаюсь, что делаю собственную жизнь невыносимой. Своими руками, а не чьими-то. Не Веркиными. Не Ксюшиными. Не Машиными и не Левиными, а своими.
Ладно.
Я хотела с ней сразу поговорить, тем же вечером, дома. Но Верка сказала, что нет, она сейчас не хочет, и надела наушники. А на следующий день у меня уже настроение пропало. Сложно было собраться с духом и как-нибудь понятно ей объяснить, зачем я все это устроила. Про Кузю с Костей П. Верка, наверное, вообще не помнит.
А потом мы перестали разговаривать. Это незаметно произошло, само собой. На уроках помалкивали, домой в разное время возвращались – я к выступлению с Ольгой Владимировной готовилась, мы играли в четыре руки. У Верки тоже были дела. Ужинала она одна перед телевизором, мама с папой пытались несколько раз вернуть ее за стол, но не получилось. Мы только спали с Веркой в одном помещении, а в остальном – вращались на разных орбитах.
Лева теперь часто бывал у Елены Сергеевны, почти что каждый день ее навещал. А я из-за концерта нет, хотя он звал постоянно. Честно, я не понимала, зачем Лева все время к ней ходит. Не могла этого понять. Может, из-за родителей? Ему дома так плохо? Но ведь он не друзей выбирает, а чужого, постороннего, можно сказать, человека.
Но в среду мы вместе к Елене Сергеевне пошли. У нее звонок с Провансом был запланирован, а я, если честно, надеялась, что снова увижу Оливье. Я не говорила, что он мне привет передавал? Передавал! Он, оказывается, успел меня разглядеть и заявил Николя Ивановичу, что я Une tres jolie fille, что значит «очень красивая девушка». Да, я была польщена, а Лева опять разозлился.
Мы пили чай с конфетами, когда просигналил скайп. Елена Сергеевна сразу бросилась к ноутбуку, а Лева на кухню меня потянул. Не хотел, наверное, чтобы я с Оливье случайно встретилась.
Так и есть. Он уселся на подоконник и молчит, как бука. Ну и я помалкиваю, чаек попиваю. Молчал, молчал, а потом и говорит:
– Что, французский принц понравился, да?
– Ты о ком?
– Об Оливье, о ком еще.
– Ну, во-первых, он не принц никакой. А во-вторых, я его и разглядеть-то толком не успела.
– Зато он тебя успел.
– Лев, ты что? – Мне его прямо жалко стало. – У тебя дома все в порядке?
– Дома? – говорит. – При чем тут вообще дом? Я же видел прекрасно, как ты ему глазки строила.
Люди, слушайте, мне от этого заявления так обидно стало! Я так вдруг разозлилась на него! Сам, значит, с разными непонятными Маринами прохлаждается, а я уже и улыбнуться кому-нибудь с экрана не могу? И тогда я собралась наконец-то с духом – а я уже целый месяц собиралась – и сказала ему:
– Лева, мне все известно про Марину. – И молчу. Потому что ничего же мне на самом деле не известно.
– Что? Про какую Марину?
– Про ту самую.
– Юль, ты мне зубы не заговаривай, пожалуйста. Ты не видишь разве, как я для тебя стараюсь? Для нас с тобой? – Он вдруг на шепот перешел.
О чем это он, думаю. Я что-то ничего опять не поняла. Но тут на кухню ворвалась Елена Сергеевна. Не вошла, а именно ворвалась, как апрельский ветер. Она чуть ли не пританцовывала от счастья!
– Ребята, как я вас люблю! Как же я люблю тебя, мир!
– Елена Сергеевна, что с вами?
– Ребята, я еду во Францию! Мой бог! Подождите, дайте я сяду. Я никак не могу этого осознать!
– Так он вас в гости пригласил? – догадалась я. Вот это да! Вот это здорово! Мне так радостно за Елену Сергеевну стало.
– Юлечка, дорогая, Коля меня к себе зовет. Насовсем, понимаешь?
– В смысле замуж?!
Елена Сергеевна кивнула и рассмеялась, как маленькая. А потом сразу расплакалась.
– Отличные новости! – сказал Лева. – Просто замечательные! А как же с документами? Вам паспорт нужно оформлять, визу… У вас есть загранпаспорт?
– Да что ты, откуда? Я никогда за рубежом не была.
– Ну это ничего. Я вам помогу, у отца брат в УФМС работает, мой дядя. Он без очереди вам все сделает в лучшем виде.
– Спасибо, Левушка! Что бы я без вас делала, ребята? Вы мне всю жизнь перевернули с ног на голову! В хорошем смысле. В замечательном смысле!
Когда мы уходили, меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, я, конечно, радовалась за Елену Сергеевну безмерно, а с другой… Как-то все это… не знаю, слишком неожиданно, что ли? Как в сказке про Золушку. И Феей-Крестной тут, кажется, был Лева. Только не понимала я, как такое получилось.
В тот вечер Верки снова не было дома. Не знаю, что она делала и где прохлаждалась. Может, у писателя? Но это вряд ли. Кажется, совсем он не такой, каким я себе его вообразила, читая Веркин дневник. Он. Честный какой-то – да, это подходящее для него слово. Человек чести, если высокопарно выражаться. Такой не станет охмурять юных поклонниц, это все Верины фантазии. Во всяком случае, я на это очень надеялась.
Я лежала на кровати и читала книгу – ту самую, «Двадцать миллиардов». Просто оторваться от нее не могла, даже в туалет сбегать пришлось себя заставить.
Я вышла из комнаты и направилась в уборную, как папа ее называет. И вот тогда я и услышала их беседу. Хотя родители старались тихо разговаривать, чуть ли не шепотом. Дверь-то на кухню была открыта.
– Ребенку уже два месяца, понимаешь?
– Слушай, подожди. Мне переварить все это надо.
– И разумеется, Света знала. Думаешь, почему она такая была в последнее время? И болезнь тут даже ни при чем, она обо всем догадывалась давно.
– Люд, может, я не знаю, в Иркутск позвонить? Я себя, честно говоря, совершенно в дурацком положении сейчас чувствую.
– Ну позвонишь ты, и что дальше?
– Вероника – его дочь в конце концов!
– Кстати, ты знаешь, что Багиру в приют отдали? Вера думает, она у бабушки. Мы позавчера после врача в зоомагазин с ней заглядывали, она там ошейник присматривала. Ох… Ситуация еще та, конечно…
«Интересно. Значит, они по магазинам уже вдвоем ходят, – отмечаю я про себя. – И почему после врача? После какого?» Я не успеваю додумать эту мысль, потому что папа говорит:
– Слушай, я все-таки позвоню ему.
– Подожди. Не надо пока. Не беги впереди паровоза.
– Ну не может же Вера у нас вечно жить! Тем более если диагноз подтвердится. Это полнейший нонсенс, на мой взгляд, при живом отце и двух бабушках… И потом, ты не видишь, как Юлька мучается? У них же совсем взаимопонимания нет, никакого. Обитают, как на разных полюсах, только что в одной комнате.
– Жень, я все вижу. Все. Только мы же сразу решили, что это для Юли прежде всего нужно. Для нашей Юли. Вот эта ситуация вся. непростая.
– Непростая? Давай уже называть вещи своими именами, ладно? Для твоей дочери это трагедия! Она страдает, а у меня сердце кровью обливается, между прочим.
– Страдания для того и даются, чтобы через них расти. Ты же знаешь. Сколько мы с тобой обо всем этом говорили, и не раз. Особенно в таком юном возрасте. И она растет, неужели ты еще не заметил? Что с твоей дочерью происходит? Я сейчас не про что-то там, а про глубинный уровень говорю. Про сострадание, милосердие, душевную теплоту, которые в ее сердце, как ростки, сейчас потихоньку проклевываются.
– Слушай, но, может, уже хватит страданий, а? Как ты считаешь, психиатр мой любимый?..
Больше я не слушала, потому что и так мне все было ясно. И про ребенка в Иркутске, и про Багиру, и вообще.
Верка. Как же тебе больно сейчас, наверное.
Прости меня, Верка.
С Левой мы встретились в «Свитере», но вообще он не любит туда ходить. Избегает встреч с нашими, хотя они ничего плохого ему не сделали. Просто мне хотелось вдвоем с Левой побыть сегодня – посидеть нормально, кофе попить. Не подумайте, ничего против Елены Сергеевны я не имею, наоборот. Она фантастический человек. Я ее уважаю и даже, наверное, успела полюбить. Но через день туда ходить – это как-то слишком. Тем более у нее есть новенький айфон со скайпом – Николя Иванович подарил. Представляете, он каждый день букеты из Франции ей шлет! Не из самой Франции, конечно, – их тут делают в «Лавке флориста» и приносят Елене Сергеевне домой. С ума сойти, такая романтика, правда?
– Вкусный штрудель? – Лева спрашивает.
Я отламываю кусочек и протягиваю ему на ложечке.
– Ам!
Лева сосредоточенно жует, а потом хохочет. Обожаю его смех!
– Попробуешь у меня тирамису?
Люди, так мне хорошо! Когда мы вдвоем, все у нас по-другому.
Лева держит меня за руку, а я смотрю, как в золотом свете, льющемся из окна, плавают крошечные пылинки. Солнце подсвечивает темные Левины волосы и кажется, что вокруг него ореол. Мне тепло с ним рядом. Держи меня, Лева, не отпускай никуда! Если есть в мире идеальное место и время, то это прямо сейчас, прямо здесь. В «Свитере» в конце мая.
– Юль, я хотел с тобой поговорить. – Лева все-таки убирает руку.
– О чем? Мм, какой вкусный тирамису! Ням-ням.
– Послушай, Юль, это серьезно.
Чувствую, как внутри, словно стрижик перевернулся – чирк! Знаете, как они в небе ныряют, стрижи?
– В общем, вчера я был у Елены Сергеевны.
– И?
– Она девятнадцатого июня улетает. Уже билеты взяли.
– Так быстро? Ничего себе!
– Ну да. Дядя Сережа очень помог с документами, все быстро оформили.
– Надо будет обязательно проводы устроить, – говорю. – Закатим пирушку, ага?
– Это само собой. Но сейчас я о другом хотел поговорить.
– Лева, ты не тяни. Ты меня пугаешь.
– В общем, Елена Сергеевна хочет завещание оформить у нотариуса.
– Что? В смысле завещание?
– На квартиру.
– А у нее родственники есть? Она же вроде бы говорила, что совсем одна осталась. Еще в первый день, помнишь? Никого у нее нет.
– В том-то и дело. Она на меня завещание оформляет.
– На тебя?! С какого перепугу? Не поняла.
Лева некоторое время молчит, а потом говорит так злобно:
– А ты что, думаешь, я этого не достоин? Я два месяца вокруг нее уже на цыпочках бегаю, между прочим. Лева, подай, Лева, принеси! Пока некоторые прохлаждаются.