Ну я Ваньчика предал, но я-то ведь один. А тут все, все!
Борис Николаевич только иногда на меня смотрел. Он меня слушал и что-то на столе перекладывал. Какие-то тетрадки с бумажками.
— А ты что хотел — чтобы их в тюрьму посадили?
Да причем тут тюрьма-то?
— Я, конечно, понимаю, тебе за друга обидно, только ты на нас-то не очень сердись. — И вдруг каким-то совсем другим голосом: — Иди, Кухтин, иди. — И покраснел.
Просто не знаю, как опять к Борису Николаевичу пришел. В пустой школе после уроков задержался, вдруг слышу — Ваньчик шумит, потом станок загудел. Я стоял, слушал, потом пошел все-таки.
Они меня сначала не заметили, потому что в лаборантской что-то передвигали. Борис Николаевич говорил «раз-два», и потом что-то двигалось и дребезжало.
Ваньчик первый оттуда высунулся. Увидел меня — и назад. Я думал — сейчас хоть кто-нибудь выйдет, а в лаборантской возиться перестали и молчат. Я уже уйти хотел — Борис Николаевич выходит.
— Ну что, Кухтин, освободился? Заходи, место есть.
Они, точно, место мне сразу дали. Прямо даже никто к моему столу не подходил. У меня отвертка лежала, я же видел, Ваньчику как раз такая нужна, крестом. Ну, не хочешь просить — сам возьми. Нет, он обычной, плоской ковырялся, пока руку не разодрал. Так и не отвинтил, за другое взялся.
Ушел я от них, чего набиваться-то?
До остановки доплелся и стою. Не к кому мне больше идти, не к кому. Я там, может, час околачивался, ждал неизвестно чего. Сижу на загородке у газона и на асфальт таращусь.
— Ты, Витька, заснул, что ли?
А я и не слышал, как Ленка подошла. Стоит рядом и сумкой меня в плечо толкает.
— Тебе, Кухтин, плохо, да? До дому не дойти?
— Нормально мне, — говорю, — просто замечательно. А ты куда?
У Базылевой на плече сумка висит и набита так, что молния до конца не застегивается.
— Забыл ты, Витька, что ли? Я же на тренировку хожу.
И так я вдруг испугался, что вот сейчас Ленка повернется и уйдет, схватился за красный ремешок — он у нее из сумки торчал, — тяну к себе и повторяю:
— Это у тебя что? Что это?
— Да жилет же, Витька. У нас все новички в спасательных жилетах занимаются.
И свою сумку на асфальт ставит.
— У тебя, Витя, случилось что-нибудь?
Ну не знаю я, что это на меня нашло: все Ленке рассказал. Она рядом со мной на загородке сидит, а я говорю, и никак мне не остановиться. И про Степана Трофимовича, и про Виталика, и про Гудка с Толиком… Только про Юриного отца не рассказал, не получилось почему-то.
Наверное, мимо нас трамваев десять уже прошло. Я говорю:
— Ты, Ленка, беги, там у тебя гребут небось вовсю.
Она встала, одной рукой сумку на плечо забрасывает, а другой меня тянет.
— Пошли, Витя, у нас скамейки по берегу стоят, посмотришь, как тренируемся. Ну чего ты один будешь?
И почему это, когда очень хорошее сказать кому-нибудь хочешь, ничего в голову не лезет? Я говорю:
— Давай, что ли, сумку, тяжело ведь.
Скамейки были мокрые. Я переходил от одной к другой и смотрел, как там Ленка в своем жилете воду веслом ковыряет. Тренер с мегафоном стоял на маленьком островке, а новички в байдарках с противовесами крутились около. Ленка оборачивалась, кивала мне, чтобы я не скучал, и из мегафона только и гремело: «Базылева, не вертись. Базылева, работай!»
Я потихоньку спрятался за дерево, посмотрел ещё немного и ушел. Не хватало ещё, чтобы Ленка из-за меня перевернулась.
Я уже до остановки дошел. Медленно шел. Еле-еле. Слышу — зовут.
— Чего ты, Ленка, отпустили тебя?
Она постелила полиэтиленовую сумку на скамейку, и мы сели. Лена взяла меня за руку.
— Ты, Витя, только не обижайся, ты пойми. Юрику сейчас знаешь как плохо. Ему, может, всех хуже. Вот ты Ваньчику расскажешь, как мне рассказал, и будет у вас все нормально, Лешка же не вредный совсем. И дедушка, что он, не поймет, что ли? А Юрику только ты помочь можешь. Он же сейчас такое сделает, что уже исправить нельзя. Он же один, понимаешь, один!
Я на перемене хотел побыстрей из класса выйти — в тот день Ваньчик дежурил, — только к двери подхожу, он меня останавливает.
— Поговорить не хочешь?
А я не знаю, как ответить, совсем я этого не ожидал. Он дверь на швабру закрыл, сел на учительский стол и ждет.
— Ты мне чего, меньше, чем Ленке, доверяешь?
Я у двери стою, смотрю на Ваньчиковы кроссовки, и как будто меня толкает к нему кто-то. Около стола сел на парту и начал. Говорю, говорю, как с Ленкой на остановке. Ваньчик со стола слез, рядом стоит. Я ещё говорю, а он меня теребит.
— Ну, Витька, что ты? Виталика этого милицией пугнем — сразу диски отдаст. Ты адрес его помнишь? Ну и нормально. Прямо сегодня и пойдем.
Я молчу, а он дверь открывать пошел — перемена уже кончилась, — возится там со шваброй, а сам на меня оглядывается. Около моей парты потом задержался.
— На остановке вечером встретимся, Витька. Нормально все будет, слышишь, нормально.
Ну надо додуматься! Ваньчик с Ленкой пришел. Стоит, глазами хлопает.
— Ну чего ты, Витька? Сам же ты ей все про пластинки рассказал. Лучше же вместе. Мы ему так скажем… Сразу диски отдаст.
А Ленка вообще молчит, только на часы смотрит. Вот, мол, уже пора, а вы все разговариваете.
Я их к Виталику нарочно через ту подворотню повел. Как будто назло кому-то, Ваньчик спрашивает:
— Тут они вас, что ли?
Дверь приоткрыл, заглянул туда.
— Ждали, наверное. Тут хоть целый день жди.
А мне уже все равно — ждали, не ждали. В голове только адрес Виталика и крутится.
Он с нами, наверное, и разговаривать бы не стал, если бы Ленку не увидел. Напуганный какой-то. А тут видит — девчонка. Высунулся на площадку.
— Чего надо?
Я говорю:
— Здравствуйте, нам Виталика.
— В школе Виталик остался, понял? Хочешь разговаривать — говори: Виталий Николаевич. Чего надо?
Он из темноты вышел немного, стоит нас рассматривает. Ну, может, на два года Юры постарше. «Виталий Николаевич»… Я говорю:
— Пластинки отдайте. Вы с Юрой договаривались, чтобы он с кассетами не приходил. Чтобы с пластинками. Отдайте пластинки! Их вернуть надо, мы их у коллекционера брали.
Ленка все меня за руку тянула, чтобы не шумел, а тут Ваньчик как крикнет сзади:
— Все отдавайте, а то мы в милицию…
Я даже от двери шарахнулся, когда Виталик на площадку выскочил. Одной рукой за дверь держится, а другой нас отталкивает.
— Шпана, спекулянты!! Никакого Юры не знаю!
Из соседней двери здоровенный дядька высунулся, а Виталик уже чуть не визжит:
— Видите, видите? Пал Палыч, видите? Уже дома от них покоя нет. Пристают, видите? Шантажируют!
Такому Пал Палычу попадись… Только и ждет, наверное, чтобы кого-нибудь с лестницы скинуть. Хорошо, хоть Ленку не тронул. Нас-то с Ваньчиком от души пихнул — так мы по лестнице и посыпались. Я устоял, а Ваньчик за перила внизу не удержался. Я его поймал, а он вырвался и опять наверх.
— Нечестно же, — кричит, — нечестно!
Честно, нечестно… Я вот тоже хотел, чтобы все честно было.
Уж как одно за другое цепляться начнет, только держись. Папа у меня вечером дневник смотрел.
— Ты, Витька, что? Совесть у тебя есть? Через неделю мать приезжает, а к нему в дневник посмотреть страшно. Нам с матерью у тебя за спиной стоять, да? Знаешь ведь, что у меня испытания на носу, целый день на нервах, так ещё добавить решил?
Долго говорили. Я боялся, что про Юру вспомнит, спрашивать начнет. Не вспомнил. Совсем он со своей работой все забыл.
Только я в своей комнате засел — звонок. У нас соседка часто за спичками приходит, я коробок на кухне прихватил, открываю — на площадке Ленка. Я удивился: никогда же не заходила, — а она совсем близко подошла и шепчет:
— Юра ждет, Витька, Юра внизу!
По лестнице спускаемся, а она на ступеньки смотрит, будто упасть боится, и молчит, как тогда после кино. На улицу только вышли, сразу девалась куда-то.
Досталось Юре все-таки: губы, как у негра, распухшие и видно, что говорить больно.
— Ничего, что я Лену прислал? Не хотел Дмитрия Алексеевича своей мордой пугать. Ну как ты?
Не стал я Юре про Виталика рассказывать. Так, про ерунду всякую говорю, а он, вижу, не слушает.
— Знаешь, Витя, к Степану Трофимовичу надо идти. Он ведь один из всего этого жлобья человеком оказался, понимаешь? Ты представь только, что он про нас думает! Мы же вроде этих, в подворотне, оказались. Зацапали диски — и в сторону. Деньги я, кровь из носу, достану, а ты… Ну объясни ты ему, Витек, что не жулье мы. Ты объяснишь, лучше тебя никто меня не знает. А деньги я скоро пришлю. Ну что ты смотришь? Ты подумай, через три дня мама из больницы выходит, ей совсем волноваться нельзя, а меня Псих со своей конторой доставать начнет, да папаша ещё. Что будет-то? Никак нам тут, понимаешь. Уедем к ее сестре, поживем у них чуть-чуть, потом комнату снимем, а дальше видно будет. В техникум какой-нибудь там переведусь. А ты Трофимычу скажи четко: деньги будут, и все. Ладно, может, увидимся ещё, а нет, так я письмо пришлю.
И пошел.
Я ему в спину смотрю, а Ленка тихонько так подошла и рядом встала.
— Ты мне, Кухтин, скажи: что Юра придумал.
— Чего тут придумаешь, — говорю, — к деду идти надо. Влип из-за нас Трофимыч.
— Нет! — Ленка почти закричала. — Ты с Юрой, понимаешь, с Юрой должен быть. Если ты с ним будешь, он не сделает этого.
— Да что, Ленка, что он сделает?
— Не знаю, Кухтин, только он уже все придумал.
И чуть не плачет. Тут с настоящими делами не разобраться, а она ещё выдумывает.
Если бы меня в этот день вызвали, определенно бы пару схлопотал. Только и думал, как Степану Трофимовичу объяснять буду. Или записку написать?
Дома час, наверное, сидел. Придумывал, чтобы вранья не очень много было. Записку в конверт вложил.
У двери позвонил, а сам боком стою. Сейчас, думаю, конверт дам и убегу. Дверь открывается, а я и не знаю, что мне делать: там совсем другой мужчина оказался. Молодой. Стоим и друг на друга смотрим.