— Тебе кого, мальчик?
— А Степан Трофимович, он что, уехал?
— Да нет, почему уехал? Часа через полтора будет. Ты не из ДПШ?
Сунул я ему, в общем, записку в руки и убежал.
Я Юре каждую перемену звонить бегал. Накручивал в автомате расхлябанный диск и ждал. Ваньчик один раз побежал со мной. Мы стояли в тесной, грязной будке и слушали длинные гудки.
— Да ну, — сказал Ваньчик на обратном пути, — да брось ты. В техникуме он.
Я и говорить ничего не стал. Ну какой сейчас техникум?
И в лаборантской после уроков все не клеилось. Ваньчик крутился рядом и смотрел за мной, как за больным. Одни неприятности у людей от меня. Собрался потихоньку и ушел.
Наверное, я уже привык по городу ездить. Едешь куда-нибудь, едешь, и как будто легче становится. Часа два колесил. Когда к дому подошел, совсем уже темно было.
Дверь в квартиру открываю, а в прихожей папа стоит. Стоит и как будто давно уже меня ждет.
— Ну, Витяй, с тобой не соскучишься. То один я тебя дождаться не могу, а то уже…
Папа плечами пожал и конверт мне подает.
— Он тебе и записку оставил. На вот. И где ты Виктор, такого симпатичного старикана нашел? Уж так он мне тебя хвалил — прямо удивительно… И потом, с каких это пор ты записи собирать начал. И Юра ещё.
Я промычал что-то и — в комнату. Пакет разорвал — так и есть: от Степана Трофимовича письмо.
«Милый Витя, сначала я подумал, что вы с Юрием просто-напросто большие путаники, и поэтому не пошел к нему в тот же день.
Сегодня я был у него и не решился говорить с его отцом. Мне кажется, что Юра в беде, и если вы остались одни, то помочь ему можешь только ты. А кто поможет тебе, Витя? Не молчите, ребята!»
Страшно сказать, что мне лезло в голову. И главное, нужно было куда-то бежать, делать что-то немедленно, а я сидел у себя в комнате и ни на что не мог решиться. Папа вошел неслышно, по плечу похлопал.
— К тебе, Витяй. Да очнись ты.
Он посторонился, а за спиной у него Базылева.
Ленка сказала:
— Это я. Пошли. Степан Трофимович к Юре приходил. Ждали мы с тобой, ждали, а там уже случилось что-то. Юрин отец знаешь как кричал — я у себя в квартире слышала.
Кажется, я и дверь не захлопнул. Папа сверху крикнул: «Витяй!», сосед по площадке шарахнулся. До самого Юриного дома не останавливались.
Юрин отец мне открыл. Я только вошел, он меня за плечо в комнату тянет.
— Где Юрка, где Юрка, я спрашиваю?
— Не знаю, — говорю.
— Вижу, что не знаешь. А кто его систему украсть научил? Старик этот очкастый приходил, глазами хлопал. Он? Нет? А приходил зачем? «Извините, очень жаль, что я вашего сына не застал».
Аркадий Васильевич вскочил, стул грохнул.
— Сказал бы я ему, где мой сын, — жаль, не знал ещё. Думал — шпана в машину залезла. Так нет же!
Он остановился возле столика с телефоном и стал передразнивать чей-то голос:
— «Ваш сын Юрий находится в тридцать восьмом отделении милиции. Задержан при попытке продать автомобильную стереосистему «Вагант». Утверждает, что взял ее из вашей машины. Для подтверждения его показаний необходим ваш приезд».
Он вдруг закричал куда-то в прихожую:
— Черта лысого я пойду! Пусть, паразит, получит, что заслужил!
Деньги! Вот как Юра деньги достать решил. Аркадий Васильевич уже не замечал меня, он кричал что-то в комнате, стульями гремел. Я постоял немного в прихожей и вышел.
Теперь уже все. Лучше бы мне с Юрой в милицию попасть. А Ленке что сказать? Ведь она же как будто знала все!
— Ну что ты расселся? — сказала Базылева. — Ведь ждет же он, ждет, что его выручать придут! Не стал бы он свой телефон давать, если бы не надеялся. Ну езжай к нему теперь, скажи: «Ты, Юра, не жди, на тебя папа сильно сердится». А потом с Иваницким пойдешь свою цветомузыку делать? Или что вы там ещё с Борисом придумаете?
Я говорю:
— Стой, Ленка. Ведь только Борис у нас и остался.
Борис Николаевич жил где-то рядом. Мы долго бегали по дворам, пока Ленка не узнала его дом.
Физик испугался, по-моему, когда мы с Ленкой к нему ввалились.
— Вы что, случилось что-нибудь?
Я начал рассказывать, а Борис Николаевич нас постепенно в комнату заталкивал. Мы уже на стульях сидим, а он говорит:
— Теперь ты, Кухтин, давай ещё раз, только подробно. И главное, номер этой «Победы» вспомнить попробуй.
Я, наверное, очень плохо говорил, а под конец кричать начал. Борис Николаевич говорит:
— Что же вы, мальчишки, наделали, а?
Тут Ленка и заревела. Он ее из комнаты успокаиваться увел, потом вернулся, сел передо мной.
— Учишь вас, учишь… Теперь все понял? Я это дело на себя беру. Хорошо, ты полномера вспомнил. И никаких движений. Базылеву домой проводить, и поделикатней с ней, рыцарь.
Мы стояли с Ленкой около парадной Бориса Николаевича и ждали. Мы ничего друг другу не говорили, просто ждали и все. Ленке, наверное, было холодно, она дергала плечами и хлюпала носом, как маленькая. Свет у физика все горел. Может быть, он звонил кому-нибудь, а может быть, одевался. Ленка вдруг перестала носом шмыгать.
— Надо такси, Витька. Надо быстро, Юра ждет. Ты беги, Витька, я Бориса задержу, а ты подъедешь.
Они на меня не обращали никакого внимания. Я махал рукой, кричал и подскакивал к самому краю панели, так что брызги в лицо попадали. Машины шарахались от меня как от ненормального.
Тогда я зажмурился и выскочил на середину дороги.
Водитель тряс меня за шиворот, а я твердил как заведенный:
— Все в порядке. Все. Все в порядке.
Он уже отпустил меня, а я, кажется, так и бубнил эту ерунду. Шофер повернул меня к себе.
— Случилось что, ну?
— Порядок, — сказал я, — теперь точно — порядок.
Утром Ленка не пришла в школу. Мы с Ваньчиком бегали звонить ей, но к телефону никто не подходил.
— Слушай, — сказал Ваньчик, — ты Юре позвони. Подумаешь, отец ругаться будет, зато, может, скажет чего-нибудь.
Я так заорал, что Ваньчик от будки шарахнулся.
— Извини, старик, — сказал Юра, — сразу звонок не услышал, у меня тут пылесос.
— Ленка, — ору, — не знаешь где? В школе нет, дома к телефону не подходят. Безобразие сплошное!
— Витек, я ведь только утром вернулся. Пока ваш физик приехал, пока Психа привезли, пока меня допрашивали. В общем, я ее попросил маму из больницы встретить. Выписывается она. А мне к их приходу ещё убраться надо. Вечером заходи, договорились?
Мы неслись по мелким лужам.
— Витька! — орал Ваньчик. — Витюха! — Он задирал руку и показывал на свои часы. — Опаздываем!
— Врешь! — Я уворачивался от брызг, догонял его. — Врешь! Успеем!
Рассказы
В начале пятидесятых
Тогда ещё никому не приходило в голову называть фронтовиков ветеранами. Может быть, потому, что они были сильными молодыми мужчинами, а может быть, потому, что их было очень много. Не называть же ветеранами всех подряд.
А в городе уже не было развалин и на месте холодных коробок разбитых домов уже строилось новое жилье, но кое-где в ленинградских квартирах ещё хранились блокадные коптилки, и по вечерам светилась у входа в наш подвал надпись: «Бомбоубежище». Уже молочницы с раннего утра трезвонили у дверей коммунальных квартир, и мирным, довоенным житьем пахло густое молоко, но в те же дворы приходили за ними инвалиды с трофейными аккордеонами и играли, посматривая вверх, а мы кидали из окон мелочь, завернутую в бумажки.
А потом мы выросли и все это ушло вместе с нашим детством. Вместо поленниц из почерневших осиновых и березовых плах в знакомых дворах стоят блестящие автомобили с выпуклыми боками, и разноцветные булыжники закрыты серым асфальтом.
И все-таки, если попытаться представить себе, что за этими воротами, обглоданными неторопливой ржавчиной, тот самый булыжный прямоугольник двора… Представить себе это и войти…
Красавчик
Мы жили тогда на Петроградской стороне. Узкий двор был стиснут облезлыми спинами четырех домов, и небогатый дворовый пейзаж подробно повторялся в разнокалиберных окнах. Этих окон было так много, что даже самый слабый удар по раздутому до бесформенности мячу кончался могучим скандалом, и в очередном окне появлялась фанерная заплатка.
На улице было спокойней. Машины мимо нашего двора ходили редко, и мы носились по мостовой, как хотели. Правда, был и во дворе один интересный тупичок. За узкой дверью в пахучем полумраке стоял наш конь. То есть он, конечно, был не наш, а домоуправления и дворника Гоши, но ведь в нашем же дворе. Коня звали Красавчик, и он аккуратно брал с ладоней принесенные из дому краюшки.
Дверь в конюшню не запиралась, и, если бы в городе завелись конокрады, они мигом бы увели покладистого Красавчика. Когда про это говорили Гоше, он призадумывался, двигал туда-сюда кепку и отвечал: «Не-е, животная умная, фронтовая. И меня не подведет, и себя в обиду не даст».
А Красавчик и в самом деле был боевой лошадью. Пока бои шли у Ленинграда, он возил снаряды где-то около поселка Ошта. На эту работу брали самых смирных лошадей и некурящих стариков. Для службы в армии Гоша и вправду был староват, но так как грузы они с Красавчиком возили военные, то и двигались вслед за войсками, пока не оказались в Ленинграде. В Ленинграде Гоша с Красавчиком прижились. После войны Гоше выдали белый передник и дворницкую бляху, а Красавчику досталась отдельная конюшня с электрическим освещёнием.
И все-таки не могли мы, мальчишки, согласиться с тем, что наш Красавчик — фронтовой конь. Он, конечно, был лучшей лошадью на Петроградской, но разве такими были тонконогие с дикими глазами кавалерийские кони, которых в те годы ещё можно было видеть на улицах. Да что там говорить! Никто даже не слышал, как он ржет. Красавчик только кряхтел по-стариковски, когда ему на телегу доставалось слишком много груза. Вернее, они кряхтели вдвоем, потому что Гоша всегда помогал Красавчику — напирал на телегу сзади.
«Тоже мне фронтовой конь! — говорил Серега Покатихин. — Разве фронтовой конь будет хлеб у чужих брать? Ты, Гоша, скажи, будет, а?»
Терпеливый Гоша не только не прогонял нас из конюшни, он даже не обижался, что мы говорили ему «ты».
«Конь не собака, — отвечал он спокойно. — Чего ему людей на своих-чужих делить? Однако, животная фронтовая, с понятием».
Фронтовая животная кивала и уписывала наши горбушки.
Теперь уже трудно вспомнить, но, наверное, это Покатихин придумал устроить верховую езду. Он посмотрел фильм «Застава в горах» и решил готовиться к пограничной службе. Конечно, Красавчик не тянул на пограничную лошадь, но выбора не было.
Каждый день после обеда Гоша на часок уходил к каким-то своим приятелям и Красавчик оставался без хозяйского надзора.
Мы зашли в конюшню, и Серега показал Красавчику буханку. Красавчик затопал и зашевелил ноздрями. Покатихин положил буханку на скамейку, взял лошадь за морду двумя руками и потянул к выходу.
— Уздечку надень, — сказали из-за раскрытой двери. Серега взял уздечку и кое-как запутал ремнями безропотного Красавчика.
Во дворе коня поставили около поленницы. Серега Покатихин взгромоздился на дрова и приготовился — надел фуражку со звездой и подпоясался солдатским ремнем. Красавчику дали усиленную порцию хлеба.
— Ну, что ли, вы там, — сказал Серега сердито. Мы придвинули лошадь ближе к дровам, и Покатихин тихо и плавно перелез на лошадиную спину. Спина у Красавчика оказалась широкая, как диван. Серега растопырился и минуты две молча ерзал — устраивался.
— Езда шагом, — объявил он наконец. — Но!
Красавчик зацокал по булыжникам. В такт его шагам Покатихин съезжал то вправо, то влево, и лицо у него делалось какое-то озабоченное.
Когда Красавчик обошел двор в пятый раз, он сказал негромко:
— Трет.
— Это оттого, что ты на одном месте крутишься и шагом, — объяснил Венька Бобылев. Серега натянул уздечку и забарабанил пятками по Красавчику. Наш пограничный конь подумал и зацокал по булыжникам быстрее. Внутри у него заикало.
— Ой, не могу! — не очень громко закричал Покатихин.
— Рули в ворота, — посоветовал Бобылев, который прыгал рядышком.
На улице мы бежали рядом с Серегой и уговаривали потерпеть. А Красавчик и не думал останавливаться, хотя мы все кричали ему:
— Тр-р-р!
Потом он вдруг свернул в какой-то двор и заржал. Самым настоящим образом! Поднял голову и заржал, будто звал кого-то.
Он громко ржал и храпел и довольно быстро бегал по двору, а Сергей боялся слезть и только кричал:
— Ой, не могу! Ой, мама!
Но вместо мамы Покатихиной в чужом дворе появился Гоша.
Он вышел из незнакомой парадной, надел кепку и спросил:
— Ну что, буденовец, накатался?
— Я слезть хочу, — сказал прыгающим голосом Покатихин.
— Это уж ты с Красавчиком договаривайся.
Когда Красавчик остановился, Сергей сполз с его спины и пошел к дому так, как будто держал ногами арбуз.
— Серьезное раненье, — сказал Гоша. — Ну, кто ещё в конницу хочет?
Через два дня Покатихин вышел во двор. Мы думали — Гоша будет его ругать и никого больше не пустит в конюшню. Но он только погладил своего Красавчика по мягким ноздрям и подмигнул Сергею:
— Говорил ведь — животная фронтовая.
Новая бабуля
Этот звук раздавался по утрам. Где-то за углом хрипло и долго пела труба. Ее протяжный звук заползал в нашу пустынную улицу, и казалось — должно произойти необычайное. Может быть, тяжело шагая, пройдут полки и батальоны, а может быть, пожарные машины промчатся с громом и воем. Но звук обрывался около нашего дома, и ничего особенного не происходило. Просто-напросто на улицу привозили керосин.
Впереди двигалась пропахшая керосином унылая лошадь, за ней подпрыгивала на булыжниках бочка с керосином, последним шел керосиновый продавец, или, как его звали в нашей квартире, керосинщик. Керосинщик подымал красное, все в черной щетине лицо и трубил в короткую трубу. Он трубил долго, громко, и впереди керосинового каравана катилась пахучая волна.
У нашей парадной лошадь без напоминаний замирала: она тонко понимала свое дело. Хозяйки с бидонами набегали, и длинная очередь выстраивалась вдоль улицы.
Так и в тот день. Одной рукой мама схватила меня, другой — керосиновый бидон, и мы уже выходили из квартиры, когда соседка Анна Александровна стукнула своим бидоном по нашему и сказала моей маме:
— Ты бы позвала новую бабулю, а то сидеть ей без керосина.
В нашей квартире мама была самой молодой хозяйкой, и все соседки разговаривали с ней чуть-чуть покровительственно. Она дала мне подержать бидон и пошла вызывать новую бабулю.
Бабуля эта приехала к детям и внуку из деревни всего два дня назад и, понятное дело, керосиновых порядков не знала. Она вышла в прихожую, поглядела на наши бидоны и сразу все поняла.
— Вот спасибо-то! — сказала новая соседка и мигом очутилась рядом с нами с внуком Вовкой и бидоном. Вовка по привычке бузил, но с новой бабулей шутки были плохи. Бабуля была большая, как печка в нашей комнате, лицо и руки у нее были темные, двигалась она большущими бесшумными шагами.
— Вы так в валенках и пойдете? — изумилась моя мама. — Тепло ведь.
— А ревматизм проклятый, — ответила новая бабуля, и мы выкатились из квартиры.
Наверное, все-таки бабуля была посильней своего ревматизма. Она шла во главе нашей квартирной процессии, тянула за руку внука Вовку и размахивала бидоном. Остальные по росту выстроились сзади.
Мы оказались где-то в середине очереди, и я сразу убежал вперед смотреть, как наливают керосин.
Пахучая прозрачная струя из толстого крана текла в жестяное корытце, откуда керосинщик зачерпывал литровой меркой. Бидоны гремели, керосин пенился, очередь двигалась, и ни одна капля не падала на землю. Керосинщик, казалось, и не смотрел на очередь, но нового человека он замечал сразу, а тем более такого большого, как наша бабуля. Она брала пять литров, и когда подошла ее очередь, керосинщик лихо опрокинул первые четыре мерки, зачерпнул пятую — и вдруг засуетился, вытаращил глаза и уставился туда, где длинная очередь огибала голубой ларек. Он прямо застыл от удивления, и его керосиновая лошадь тоже повернула свою унылую костлявую морду и смотрела туда же.
Штука была известная. Сейчас очередь повернется за лошадью, а ловкий керосинщик, пока никто не видит, недольет половину мерки. Он часто проделывал это, и все молчали, хотя давно раскусили его хитрость.
Я до сих пор не понимаю: почему так получалось? Не боялись же люди его в самом деле. А может быть, стеснялись? Хорошие люди часто стесняются чужой подлости.
Очередь смотрела вдаль. Вдали по Большому проспекту бесшумно проплывал малюсенький троллейбус. Керосинщик шустро вылил в бабулин бидон половину мерки и постучал по краю бочки: следующий, мол. И тут он посмотрел на бабулю. Новая бабуля не отворачивалась. Она прямо глядела со своей высоты на керосинщика.
— Ты черпачок-то долей, — сказала она спокойно. Очередь перестала громыхать бидонами.
— Какой черпачок, гражданка? — Он снова позвякал меркой по бочке: следующий!
— Долей черпачок, — повторила новая бабуля. — Грех воровать-то.
— Ах ты старая! Да я с тобой за такие слова знаешь что сделаю! Ты у меня слезами умоешься. И чтоб я тебя у своей бочки не видел. Все слышали? — заорал керосинщик. — Я ей керосину не отпущу.
— Воровать грех, — объявила наша бабуля ещё раз. — А у тебя даже кобыла жуликом стала. Тоже вон башкой крутит.
Она выпустила из руки внука Вовку и показала керосинщику черный, грозный, весь в морщинах и трещинах кукиш.
— Вот ты мои слезы увидишь!
Внук Вовка даже бузить забыл, стоял и глядел снизу на свою серьезную бабулю. А она придвинулась вплотную и поводила кукишем перед самым носом керосинщика.
— Я в колхоз первей мужиков вступала, никого не боялась, всю войну лес вон валила. Так что же мне тебя, пахучего, пугаться?
Она опять поймала Вовку и уже спокойней закончила:
— Долей черпачок, сквалыга.
К дому бабуля шла первой. В кухне она поставила свой бидон под стол, поглядела на всех и улыбнулась.
— А ничего, жить можно. Меня, соседки, Анной Харитоновной зовут. Здравствуйте.
А керосинщик с тех пор останавливался за два квартала от нашего дома. Мстил, в общем, как мог.
Вадька
Вадька Курепин ездил к родственникам в Пушкин. Он прожил там весенние каникулы, а когда вернулся, собрал нас за поленницами. Было там уютное местечко.
Вадька поставил на землю серую коробку из-под ботинок.
— Зекайте, пацаны! — сказал он и снял крышку. В коробке на грязной вате лежала ржавая граната-лимонка.
— Да-а, — сказал Венька и полез в коробку.
Вадька Курепин звонко треснул его по руке и прикрыл гранату крышкой. Венька почесал руку и спросил:
— Ну и чего теперь с ней делать?
— Известно чего: грохнуть надо. Вот где только?
— А нашел где? — спросил сверху Покатихин.
— Да там, в Пушкине, за парком. С местными пацанами в окопе копались.
— Вот там и грохнем, — проговорил Серега Покатихин и соскочил с поленницы.
Они по-хитрому решили: меня с собой не брать.
— Уж больно мамаша за тобой следит. Прямо спасу нет, — сказал Серега.
— А я тогда все расскажу, — предупредил я и уселся на поленницу выше всех. Пусть теперь придумывают, что им делать.
Покатихин поглядел на меня снизу.
— А накостылять ему, чтоб не вредничал другой раз, да и взять с собой.
В Пушкине Вадька повел нас какой-то широкой улицей, по которой изредка пробегали машины. Далеко, в самом конце ее, топорщились высокие черные деревья.
— Екатерининский парк, — сказал Вадька. Он шел впереди нас и нес под мышкой старый портфель без ручки. Это Венька придумал гранату в портфеле нести. «Обычное дело: школьники с портфелем. Никто и не спросит ничего».
Мы свернули вправо, и дорога пошла круто вверх. Там, наверху, была высокая арка и дом с узенькими окнами. Дворец с почерневшей фанерой вместо стекол стоял, заваленный мокрым снегом, и на сохранившейся краске видны были потеки талой воды. Мокрые кирпичи красными пятнами вылезали из-под оседающего снега.
За аркой начинался другой парк. Вадька сказал, что это Александровский и что нам сюда и нужно. Мы вошли за ограду и почти тут же увязли в глубоком снегу. Вадька шел впереди со своим драгоценным портфелем, а все остальные ставили ноги в глубокие дырки — следы. У меня шаг был самый маленький, я шел последним и еле вылезал из этих дырок. Я хотел попросить их шагать поудобнее, но подумал, что они запросто могут шугануть меня как следует и придется мне ехать домой одному.
Когда ботинки вымокли совсем, мы вышли на какую-то дорогу. Там снег был плотнее и не такой глубокий, и Курепин сказал, что теперь уже близко. Он сказал, что гранату надо кидать в воду, потому что вода поднимется столбом и вообще будет настоящий взрыв.
— Тут есть пруд, так в нем до самой середины кто-то лед проломал.
Мы прошли мостик с поржавевшими железными цветами на перилах, и Вадька опять полез в сугробы. Пруд оказался совсем рядом, за красными кустами тальника, и на нем правда почти не было льда.
Мы протоптали дорожку до низкого берега. Вадька положил свой портфель на торчавшую из-под снега сухую траву и стал греть руки. Он сунул ладони себе за пазуху и стоял на берегу в странной неудобной позе, как будто сам себя обнимал. Потом от открыл портфель и достал коробку с гранатой. Глубокая насечка на металлической рубашке была теперь почти без ржавчины. Бобылев присел у коробки и осторожно ковырнул гранату.
— Чистил ты ее, что ли?
— Ага, — ответил Вадька, — оружие все-таки.
И Покатихин сказал:
— Само собой.
А я стоял в стороне и потихоньку придвигался, потому что они мне стоять подальше велели.
«Свалишься ещё в воду, — объяснил Покатихин, — отец твой уши нам отвинтит».
Потом Вадька вынул гранату из коробки и продел палец в кольцо. Он расстегнул на пальто верхнюю пуговицу и стал нам махать, чтобы мы отошли подальше. Мы затеснились на вытоптанной дорожке, а он вдруг страшно крикнул:
— Ложись!
И мы повалились с перепугу в снег, а он ещё зачем-то:
— Бей гадов!
И тут грохнуло.
Мы воткнулись в мокрый снег и никакого взрыва не видели, а когда посмотрели, Вадька сидел без шапки и все мотал правой рукой, будто бросал ещё что-то. Снег рядом с ним был красным, и из правого рукава выбрызгивалось красное. Он возил каблуками по земле и вскрикивал как заведенный:
— У! У! У!
Я тоже закричал что-то и побежал от Вадьки по сугробам. Около дороги повалился набок, застрял в тяжелом мокром снегу и греб его руками, как воду. Венька с Серегой возились где-то сзади, и я никак не мог понять, почему они не помогут мне выбраться на дорогу. Потом я увидел, как они, проваливаясь по сторонам тропинки, тянули Вадьку и как все трое падали на каждом шагу. На дорогу мы выбрались вместе.
Сразу за железным мостиком нам попался дядька на телеге, он сильно прихватил Вадькину руку ниже локтя веревкой, положил его на телегу и стал хлестать лошадь вожжами. Мы сидели, вцепившись в трясущиеся края телеги, а дядька все оглядывался и ругался громко и непонятно.
Из нашего двора Вадька Курепин исчез надолго. К нему в больницу нам почему-то ходить не разрешили, и мы только от родителей знали, что Вадьке оторвало правую кисть и что после больницы он поедет к каким-то родственникам Бобылева, которые живут на юге, и пробудет там месяца три.
От нашего дома мы теперь не отходили ни на шаг — такие пошли строгости после истории с гранатой. Все, кто хотел послушать про наше приключение, приходили сами. В нашем дворе перебывала вся улица.
Вскоре после майских праздников мы сидели в своем месте на поленнице и я рассказывал, что слышал про Вадьку от мамы.
— Его теперь даже писать придется учить. Как в первом классе. Правой-то руки нету. Инвалид.
— Здорово, пацаны! — вдруг послышался знакомый голос снизу.
Вадька Курепин в новом сером пиджаке стоял у нашей поленницы. Он смотрел на нас, и мы кричали, чтобы он лез к нам. Потом Покатихин вытянул руку:
— Давай, Вадька!
Вадька закидывал ногу на выступающие березовые плахи, срывался, повисал на вытянувшейся Серегиной руке, и никто из нас не мог решиться ухватить его за правый рукав.
Когда он наконец навалился животом на край поленницы и встал рядом с нами, то долго стоял отвернувшись. Спина у Вадьки была прямая, как доска, и весь он был как замороженный. Я подумал, что нужно сказать что-нибудь, а он дернулся, обернулся и как даст мне по шее своей правой.
— Это тебе, Вовка, за инвалида. А это за первый класс. — И как треснет опять.
Мне было больно, как будто Вадька заехал кулаком. Честное слово! А Серега сказал:
— Правильно, Вадька, а то без тебя с этим шплинтом никакого сладу нет. Куда все, туда и он.
И я сказал:
— Точно. Сладу нет. А ты море видел, Вадька?
Он рассказывал целый час, и, хотя, наверное, здорово врал, мы слушали. Ведь моря из нас не видел никто.
Наши липы
Липы стояли вдоль всей нашей улицы. После первых теплых дождей они сильно и быстро зеленели, и тогда их нестриженые кроны вытягивались зеленой бахромой от нашего дома, мимо военного училища и до самого фасада трикотажной фабрики.
Осенью их круглые листья налипали на булыжную мостовую и высокие окна первого этажа, и казалось, что над улицей тряхнули желтой краской. Собственно, осенью все и произошло.
Было уже часов шесть, когда я возвращался из школы — в тот год мы учились во вторую смену, — вдруг вижу: у нашей парадной толпа. Толпа была небольшая, но громкая, по краям толпы все спрашивали: «В чем дело?» и «Что случилось?», а в середине кричали непонятно о чем. Серега Покатихин тоже там шумел и между людьми протискивался.
Я поймал Серегу за рукав.
— Что тут у нас случилось? — говорю.
А он сумасшедшие глаза на меня выпучил, руками машет.
— Случилось, случилось! — отвечает. — Липы наши увозят, вот что случилось! — И опять начинает чью-то спину отпихивать.
Тут уж мы вместе полезли и до самой середки не останавливались. А в середине оказалась наша соседка Мария Денисовна и незнакомый дядька в мятой шляпе. Они кричали друг на друга, и нельзя было понять ни слова. Потом у Марии Денисовны весь крик кончился, и дядька сказал:
— Вы гордиться должны, что ваши деревья в центре города высадят, а вы препятствуете. Там на ваши красивые липы столько людей будут смотреть…
Тут Мария Денисовна отдышалась:
— А мы что, не люди?
— А вам что-нибудь другое посадят.
— Вот пусть в других местах что-нибудь другое и сажают!
И вся толпа как закричит: «Гу-гу-гу!»
А дядька покраснел, схватился за шляпу и говорит:
— Вы несознательные люди и наплевательски относитесь к родному городу.
И тут Мария Денисовна совсем без крика сказала:
— Ах ты шляпа мятая, мы ж эти липы в блокаду на дрова не тронули, и если ты и теперь от них не отстанешь, то я уже не знаю, что тебе говорить.
— Ну войдите же, товарищи, в мое положение. У меня распоряжение имеется. — И показывает какую-то серую бумажку.
А Покатихину, наверное, молчать надоело. Он из-за спины Марии Денисовны вывернулся и говорит:
— Нам эти ваши распоряжения просто вот что! — И плюнул. А Мария Денисовна его по затылку щелкнула, а потом подумала чуть-чуть — и меня тоже.
— Ты уж извини, — говорит. — Только что же мне делать, если я два подзатыльника приготовила. Сергею два много, а мне один в запас тоже не нужен.
Я говорю:
— Чего там, Мария Денисовна, подумаешь — раз по затылку, когда кругом такие дела.
И жду, что дальше будет. А Покатихин меня в спину толкает:
— Смотри, смотри, твой отец со службы идет.
И только я собрался из толпы вылезать, гляжу, а Мария Денисовна тянет отца в самую середку.
— Скажите, товарищ полковник, этим бюрократам, чтобы наши липы в покое оставили.
И тут опять крик начался, и мы с Серегой из этой толкучки вылезли.
— Ну все, — говорит Покатихин, — если уж им и твой отец нипочем, пора мне за дело браться. — И достает из кармана огроменный гвоздь.
— Ты что, липу к земле приколачивать будешь?
— Ты, Вовка, даром что полковника сын, а ничего не понимаешь. Я ихней машине колесо проковыряю, они наших лип и не увезут.
И пошел, а по пути ещё Веньку Бобылева прихватил и ему другой гвоздь дал. И пока я думал, можно ли машинам колеса протыкать, они уже вернулись.
— Ну эта Денисовна твоя, — сказал Покатихин. — Все видит. Сначала меня сцапала, а потом Веньку. Я ей говорю: «Мы ваши союзники». А она: «Тоже мне Рузвельт нашелся». Гвоздь отобрала.
В толпе опять поднялся шум.
— Не-е, — протянул Венька, — твоему папаше с ними не справиться.
В это время дядька в мятой шляпе особенно громко закричал:
— Самоуправство! Не допущу!
Мой отец боком выбрался из поредевшей толпы и пошел к парадной. Мария Денисовна поглядела ему вслед, пригорюнилась было, но тут же кинулась к дальнему углу дома. А из-за дальнего угла выворачивал милицейский лейтенант Сидоров. Он жил в нашей квартире и теперь возвращался с дежурства.
Мария Денисовна мигом доставила милицию под липы, и шум начался снова.
Дядькины рабочие то начинали копать, то втыкали лопаты в землю и закуривали. Лейтенант Сидоров то надвигался на Мятую Шляпу, то покорно читал какие-то бумажки, которые дядька доставал изо всех карманов. И тут из парадной вышел мой папа. Он был в полной форме и даже ордена надел вместо планок. Мне он сказал:
— Домой!
И пошел туда, где шумели. Он сказал Марии Денисовне:
— Я тут кое-кому звонил, но сегодня уже поздно, и вопрос с нашими липами будут решать завтра.
— Завтра вопроса не будет, — встрял дядька, я вам это гарантирую.
— Значит, будем стеречь, — сказал отец. — Ты, лейтенант, как на это смотришь?
— Ох, намылят нам шею за это дело.
Мария Денисовна похлопала Сидорова по ордену Красной Звезды:
— Тебе орден-то дали за то, что шею берег или как?
Сидоров покрутил головой:
— Так я, товарищ полковник, щец похлебаю и — назад. — И он убежал обедать.
А отец встал напротив Мятой Шляпы и стал на него смотреть. Он смотрел на дядьку, пока тот не рассовал свои бумажки по карманам. Рабочие с лопатами обидно засмеялись, а дядька забрался в кабину грузовика, и все они уехали. Потом папа посмотрел на меня, и я тоже ушел делать уроки.
Когда на улице совсем стемнело, я выглянул в окно. Две фуражки раскачивались в такт шагам перед нашим домом, и полоски погон вспыхивали под фонарем. Покатихин с Венькой Бобылевым тоже ходили около лип, где тень была погуще. Сначала их гнали, но потом вышла Мария Денисовна с бутербродами и они все вместе сидели на лавочке и тихо о чем-то разговаривали.
На другой день Венька мне сказал, что ночью приезжали какие-то машины и что мой отец долго разговаривал с теми, кто на них приехал. Не знаю. Мне он не рассказывал ничего. Только липы утром были на месте, и никто их больше не пытался увозить.
Около соседних домов липы выкапывали на следующей неделе. Серега с Венькой зашли за мной, и мы пошли посмотреть на это дело.
Когда автокран втащил в кузов грузовика первую липу, Покатихин посмотрел на мальчишек из того дома:
— Ну что, слабы в коленках, а? — И плюнул в широкую, круглую яму. И они ничего не ответили. А что тут скажешь?