— Слушай, ты хоть и не стоишь, а вот тебе совет: не будь, как я, дураком, женись на здоровой.
Хлопнула дверь, ворота качнулись, гравий несколько раз хрустнул у шлагбаума. В гараже было тихо, очень тихо. Как будто там не осталось никого, и только свет медленно перетекал от одной щели к другой.
Дверь сама открылась, я отскочил даже. Юра стоял у полок с инструментами и как-то странно закидывал голову, лампа-переноска в опущенной руке светила ему на ноги, другой рукой он держался за лицо.
— Ты, Витя?
Он перехватил шнур повыше, и я увидел, что лицо у Юры вымазано кровью. Он провел ладонью под носом.
— Ты что? Ты слышал?
Уже и лампа у него в руке качаться перестала, а мы все молчали. Я повернулся и пошел.
— Стой!
Свет позади придвинулся, и моя тень достала замасленную землю перед дверью.
— Завтра, — сказал он, — все равно завтра приходи.
Юра поднял лампу, и желтый прямоугольник с моей тенью стал совсем коротким. Юра как будто ждал, что я скажу что-нибудь, а я даже повернуться не мог. Не смог себя заставить, и все тут. Так и пошел.
У нас девчонка одна учится в девятом, что ли, классе — Светка Пасечник. Красивая — ужас! По коридору идет — ничего не замечает. На нее не то что в школе — на улице оборачиваются. Все я Ваньчику завидовал, что он с ней в одном доме живет.
В прошлом году весной забежал я к Ваньчику зачем-то, выхожу, а снизу по лестнице Светка поднимается и какую-то пьяную тетку тащит. Тетка на ступеньку села, головой мотает, а Светка уговаривает: «Мама, ну мама, вставай».
Она меня и не заметила тогда, только я месяц, наверное, в школе на их этаж не ходил. Боялся, что на меня посмотрит. Посмотрит и поймет, что я знаю.
Наверное, у меня с утра видок был тот ещё.
— Ты чего скис? Попробуй только заболей без матери.
Папа дернул меня за ухо и ушел на работу.
Заболеть — это здорово было бы. Или чтобы ещё что-нибудь случилось, чтобы из дому не выйти. Я уж уроки делал, делал… Сто раз каждое слово проверял, на часы смотрел — всего час прошел. Нет, честное слово, если бы это не Юра был…
Звоночек у них — я ещё только нажимать собрался, а уж трезвон на всю лестницу. Юра говорит:
— Ну чего ты там? Входи. Хватит на лестнице шаркать. Чего хмурый, бананов нахватал?
Очень все просто оказалось.
— Мама, — позвал Юра, — это Витя. Я вчера тебе говорил.
Они похожи, прямо удивительно. Я ботинок снимать бросил, стою на одной ноге и смотрю.
— Как цапля, — сказала Юрина мама. — Раздевайся, Витя-цапля. Ты, Юрик, чайник поставь.
Я перед ней стою, куртку с себя стаскиваю, она у меня куртку взяла.
— Ты ведь не из техникума, Витя, да?
— Нет, — говорю, — мы с Юрой случайно познакомились. На остановке.
На кухне Юра чайником греметь перестал, выходит.
— Ну, поговорили? Мы пока у меня будем.
Интересная штука чужие квартиры. Смотришь — вещь вроде та же, что у тебя дома, а все равно — другая. Я никак понять не мог, что у Юры в комнате необычного. Смотрел, смотрел… Понял потом: замок в дверь врезан, ну как будто в коммунальной квартире. Только я Юру про это спросить хотел, на кухне чайник крышкой загремел. Он вышел и быстро вернулся.
— Будет чай, а до чая тоже будет, — поглядел на часы, — ты молодец, что пришел, как договорились.
Юра включил торшер, верхний свет убрал.
Он все время двигался по комнате. Садился, вставал, переставлял всякую мелочь. Говорил как-то странно, как будто примеривался:
— Вот так… Да… Такое дело…
Откинул вдруг портьеру и оглянулся на меня. Я подошел. Наискосок от нас, прижавшись к тротуару, стоял автомобиль.
— Ваш, что ли?
Юра меня совсем к стеклу придвинул.
— Смотри, смотри.
Дверца хлопнула.
Даже странно, как Юрин отец в своей машине помещается. Такой здоровенный. Он машину обошел, другую дверцу подергал и медленно так идет по тротуару. Идет и ключи на пальце крутит.
Форточка открыта была, мы стояли и слушали музыку. Здорово это: никого на улице и музыка из пустой машины.
— Видал? У него уж если вещь, так экстра. Другого не держит.
Его окликнули, наверное. Он быстро обернулся и пошел назад. Девушка стояла возле передней дверцы. Она постукивала ногой по асфальту, и говорила что-то, пока он возился с ключами, и заглядывала сбоку, а Юра все двигал меня к стеклу, двигал… И вдруг спросил:
— Налюбовался?
— Пусти, — сказал я, — окно выдавишь.
Юра убрал руку.
— Извини.
Мы стояли у окна совсем рядом. Юра задернул портьеру.
— Это из-за нее мне вчера… А, ладно, не первый раз! Пошли чай пить.
Мы пили чай вдвоем, и Юра молчал. Потом заговорил, не глядя на меня:
— Знаешь, я с ним что-нибудь сделаю когда-нибудь.
Наверное, он подумал, что я испугался.
— Да нет, ничего мне не сделать. Часа на два запрусь в комнате, отсижусь и все. Мать жалко, ей тут и его представлений хватает. Уйти нам от него надо, слышишь, Витька! Уйти! Я, думаешь, в техникум почему пошел? Мне с этой учебой почему развязаться надо быстрей? У матери специальности никакой: со мной сидела, да и сердце у нее барахлит, но вместе-то проживем, когда работать буду. Нам бы только квартиру выстроить.
Он через стол ко мне повернулся, чашки локтем сдвинул.
— Деньги надо, понимаешь, деньги. Тут к отцу черт знает кто шляется, перехватить можно, они меня знают, дадут. Только не хочу я у них брать, до смерти потом не рассчитаешься. — Он вздохнул. — И матери обещал.
Кто-то с включенным приемником прошел под окном. Юра мотнул головой в сторону улицы:
— Слыхал? Оно самое. Сами дадут, только помощь нужна.
Наверное, у меня вид совсем дурацкий был.
Юра чашки по местам расставил.
— Ты думаешь, зачем я к твоему отцу ходил? Сейчас у людей импорта до фига. Больше, конечно, туфта всякая, но бывает и фирма. А как у кого фирменная аппаратура завелась, так ему фирменные диски надо. Зря, думаешь, в гараже работали? Хозяин для своей клиентуры любую аппаратуру достать может. И диски. Мы вот у него проводку делали, а он теперь с клиентами договорится, диски на кассеты бесплатно перепишем. И вперед. На эти кассеты знаешь желающих сколько будет. Тут главное, чтобы аппаратура в норме была, когда пишешь, и диск чтоб не хрипел, а то теперь все разбираются. А одному долго мне, понимаешь? Долго. Продавать я сам буду. Ты бы писал только. Ну, разик, может, попрошу кассеты отвезти. Как?
Я говорю, что во всем этом не разбираюсь.
— Эх, Витек, да зря я к Дмитрию Алексеевичу ходил, что ли? Все тебе у отца на аппаратуре покажу. Сможешь.
Когда мы напились чаю и я уже одевался, Юра спросил:
— А чего это ты вчера в гараж зашел?
— Так, — говорю, — просто. Повидаться.
Ничего я ему не сказал. Какая тут дискотека?
На улице Юра догнал меня. Он был в тапках и с помойным ведром.
— Ваньчику своему, — сказал он, — не говори.
Он хлопнул меня по спине и пошел к дому. Отошел немного, обернулся:
— Отцу, слышишь? Отцу тоже не надо.
У нас в среду биология последняя. Выходим из кабинета — Борис Николаевич ждет.
— Вы что думали — поговорили и все? А ну пошли.
В лаборантскую заходим, а там и повернуться нельзя. Одних осциллографов две штуки, ещё приборы какие-то и коробки, коробки.
Физик говорит:
— Вы сюда посмотрите.
И открывает узенькую такую дверь. Я думал — она наглухо заделана, а там маленькая мастерская оказалась. С токарным станком даже.
— Шефы дали, — говорит Борис Николаевич. — Сначала думали — в большие мастерские пойдет, да только я тут из отпуска пришел, и вот — пожалуйста. Ну так что, начнем?
И тут загремело. Ваньчик говорит:
— Ой, я нечаянно.
А у самого глобус в руках. Ободранный такой, пол-Европы нету. Борис Николаевич глобус взял, перед собой поднял.
— Номер первый! Только у нас! Шаровая люстра — цветомузыка под потолком!
Потряс он этот глобус, а там гремит внутри, катается что-то.
— Это же надо, латунную ось сломали.
И вытаскивает оттуда две половинки.
— Так что делать будем? Новую искать или как?
Ваньчик говорит:
— Да ну ее, склеивать ее, что ли? Точно, Витька?
Я эту ось взял, посмотрел.
— Если горелкой, намертво можно спаять.
Физик половинки в карман засунул.
— Мнения ученых разошлись. Будем считать, что работа началась?
И увел нас из мастерской.
Мы с Ваньчиком коробки разбирали. Там чего-чего только не было: транзисторы, конденсаторы, катушенции всякие. У физика ящики как соты. Вот мы две коробки разобрали, за третью взялись — слышим, станок гудит.
— О, — говорит Ваньчик, — посмотреть надо.
И в мастерскую пошел. Ну и я за ним.
Нас, вообще-то, на станке учили работать, какую-то ручку даже вытачивать давали, только из наших, я думаю, никто, как Борис Николаевич, не умеет. Я ещё не сообразил, что он делать собрался, а уже стружка во все стороны летит. Станок-то маленький. Из-за Бориса Николаевича и так ничего не видно, да ещё Ваньчик мельтешит.
— Леха, — говорю, — стой смирно.
А Борис Николаевич нам махнул, чтобы шли своим делом заниматься.
Посидели ещё немного. Борис Николаевич станок выключил, из мастерской выходит.
— Шабаш!
На часы посмотрели, два часа прошло. Он к нам подходит, улыбается, а в руке держит что-то.
— Ну как?
И ту самую ось подает. И ведь все же сделал! Изломы резцом убрал, в обеих половинах отверстия высверлил и шпилькой их соединил. Ваньчик эту ось со всех сторон рассмотрел.
— Ну, — говорит, — вещь…
То свинтит, то развинтит, и так ее повернет и этак. Прямо не налюбуется.
— Что, — говорю, — Леха, это тебе не резисторы раскладывать?
Только это ведь Ваньчик. Сияет, как новый пятак, и ось гладит.
— Это работа, это да!
Перед школой задержались, я у Бориса Николаевича спрашиваю:
— А вы где так научились?
Он шляпу на очки сдвинул и говорит замогильным голосом: