И тут звонок. Юра говорит:
— Подожди, — и открывать пошел.
Он впустил кого-то, и они говорили в прихожей, а я ждал. Потом мне надоело ждать и я выглянул. Гудилин стоял в прихожей! Он совал Юре в ладонь какую-то бумажку и нудил:
— Нужен ты мне… Псих велел, я и пришел. Видишь же, от Психа записка. Все велел забрать.
Юра вынес из своей комнаты раскрытую коробку. Наушники! Точно такие, как я принес ему от Гудка, лежали в ней как попало.
— А я, дурак, думал — тебе корпус случайно достался.
Юра толкнул коробку к Гудилину.
— Внутри-то все сам паял?
— Ну сам, — сказал Гудок. Он расталкивал «телефоны», чтоб они в коробке ровней легли. — А что?
— Паять не умеешь, вот что. И с Психом осторожней надо. Псих не любит, когда его деньги другим достаются. Ну ладно, катись.
Гудилин забурчал чего-то и ушел.
— И черт с ним, — сказал Юра, — так даже лучше. Само получилось. Теперь-то понял? Ну что же ты? Смотри сюда.
Он те же наушники вытащил, разобрал опять.
— Они корпуса с одного завода тянут, а всю начинку — с другого. Гудок корпус-то достал, а внутри всякую дрянь поставил. Я и подумал, что случайность. Это же последним идиотом надо быть, чтобы у Психа красть.
Я говорю:
— А у тебя-то они зачем были?
— А я, Витек, Пигузову их отвожу. Я их по коробкам распихаю, заклею, импортные нашлепки для дураков налеплю — и к Пигузову. Ленечка что через магазин продаст, что так толкнет. Хол ведь тоже из этой конторы. Он меня и подцепил, когда «Ваганта» папаше доставал. Сразу сообразил, что мне деньги нужны. А про кассеты я потом придумал, у Психа-то не больно разживешься. Такие, Витек, дела. Я, знаешь, потом даже обрадовался, что ты ушел. На фиг ему, думаю, это надо? А ты сам вернулся. В общем: хочешь — помогай, хочешь — нет. Все же теперь знаешь.
Мы разговаривали о всякой ерунде, пили чай с черствым хлебом, а Юра ждал. Я прямо чувствовал, как он ждет. Я сказал:
— Слушай, тут Гудок про твои кассеты спрашивал.
Дома я убрал кассеты в портфель и стал думать. Неужели Юра один не справился бы с этой ерундой? Подумаешь, туда-сюда кассеты возить. Или просто надоели они ему все до смерти? Такой Ленечка кому хочешь надоест, и Псих ещё какой-то. Что, Юра про маму им рассказывать будет, что ли? Ведь один же я знаю, для чего ему эти деньги. Никто, кроме меня, и не знает, какой он на самом-то деле.
Я три перемены за Гудком ходил, еле дождался, пока он один останется.
— Ну, чего надо? Наушники твой Юрка вернуть хочет? Так нету у меня денег. Подождет пускай. Никуда не денусь.
— Да ладно, — говорю, — какие там деньги — ерунда. Ты про записи спрашивал, помнишь?
— А у него записи как, в порядке?
— Нормальные записи, — говорю. — Только денег у тебя все равно нету.
— «Нету», «нету». Не твое дело, что у меня есть. Понял? У тебя кассеты с собой, что ли? Так ты, это, после уроков меня подожди. Я с магом подойду, а то вмажешь какую-нибудь «Во поле березу». Ага?
Мы уже в класс зашли, смотрю в окно — по улице Гудилин несется. На все ему наплевать — уроки, не уроки. Захотел и побежал. Только странно он как-то побежал, не к дому совсем.
После уроков выхожу — никого. Во все стороны посмотрел — нету Гудка. Договорились называется. Только от школы отошел, слышу:
— Эй, Кухтин, оглох, что ли? Зовешь его, зовешь.
Гудилин из парадной высунулся, рукой машет.
— Давай сюда!
Парадная проходная оказалась. Мы во дворик зашли, там около песочницы скамейка была. Я говорю:
— Слушать будешь? Чего так сидеть-то?
Он свой магнитофон из сумки вытащил. Возился с ним, возился.
— Ладно дурака-то валять. Ставь, Вовик, кассету.
А я и не заметил, как этот парень к нам подошел. Гудок задергался сразу.
— Ага, Толик, ага.
Толик его на край скамейки сдвинул, со мной сел.
— Сколько за кассету хочешь?
Я сказал.
— Ну это можно. А ещё есть?
— Есть, — говорю, — много.
— Много — это хорошо. Ну ладно. Тебе Вовик все объяснит.
Он к Гудку повернулся:
— Понял, Вовик? Только смотри, чтоб без звона было. Если Псих про Виталика узнает, я тебе репу на сторону сверну. И так уже мимо Психа никуда не проскочишь.
И в парадную ушел. Гудилин говорит:
— Кассеты — мои. Давай.
В карманы их затолкал.
— Повезло тебе, Кухтин, ты Юрке скажи, чтобы позвонил обязательно.
Телефон мне продиктовал.
— Виталику сколько хочешь кассет толкнуть можно.
Только я из парадной вышел, Ваньчик подходит. Без портфеля уже, наверное, у Бориса Николаевича оставил.
— Ну чего, не придешь сегодня? Борис Николаевич тоже спрашивает.
— Дела, — говорю.
— Твои дела, они вон пошли.
Ваньчик на трамвайную остановку показывает, а там ещё Гудилина видно.
— Я за ним как дурак бегаю, а он с этим.
Я только рукой махнул, отвечать не стал. Всего-то не скажешь. Он ещё постоял немного и пошел. Ваньчик идет, а я ему в спину смотрю. Почувствовал он, что ли? Обернулся, рукой махнул.
— Приходи, Витюха, слышишь, приходи.
Чудак, как будто мне самому не хочется.
Юре я часа в четыре позвонил.
— Ну, Витек, видишь? Что бы я без тебя делал? Диктуй телефон.
Потом мне адрес дал.
— Съездишь? Там работы минут на сорок. Один диск всего. Вечером звони.
Я в этот раз даже магнитофон не проверил. Все думал, как там у Юры получится. Хорошо бы, чтоб получилось. Беготня эта надоела.
До семи по городу ездил, все ждал, чтобы Юра уж точно вернулся. Он к телефону сразу подошел, ждал звонка, видно.
— Что, Витя, новенького есть?
Я говорю:
— А у тебя-то?
— Новенькое, Витек, нужно, новенькое! У меня там все слушали, а взяли одну кассету. Нам этого Виталика упускать нельзя. Он за стоящую музыку будь здоров отстегнет. У тебя-то как?
— Все то же, — говорю, — как везде.
— Ладно. — Юра листками пошуршал. — Есть у меня адресок интересный. Сам, правда, толком про него ничего не знаю, но съездить, говорят, надо. Завтра, Витек, а? Завтра съездишь?
Я, наверное, долго молчал. Юра говорит:
— Эй! Ну чего ты? Чего молчишь-то? Вместе поедем, слышишь? Вместе.
Я домой пришел — папа на кухне ужинает. Я-то думал — он позже придет.
— Привет, — говорю.
Посмотрел он на меня:
— Ужинай. Говорить после будем.
Потом посуду вместе мыли. Он тарелки убрал, руки сполоснул.
— Давай, Витя, рассказывай.
Я уж думал — не заговорит.
— А чего рассказывать-то? Сам ведь знаешь, контрольная через неделю, сегодня отметок не было.
— Ты с Лешей что, поссорился? Какой-то он грустный был.
— Никто с ним не ссорился. С ним захочешь — не поссоришься. Это он на меня наклепал? Заходил к нам, что ли?
— Ох, Витька, никто на тебя не клепал. Говорю же — грустный человек был. Я его спросил, как дела, он мне про всякую цветомузыку чуть не полчаса толковал, прямо лекцию прочел. Только про тебя заговорили, сразу скис парень. «Витя что, — спрашиваю, — с вами не работает?» Молчит. «А где ж он тогда?» Молчит. Знаешь, Витька, времени у меня сейчас нет, но чувствую я, что путаешься ты в какой-то ерунде, и молчать тебе нет никакого смысла. Ну, накрутим мы тут с тобой, напутаем, а что матери скажем, когда вернется?
— У меня что, личных дел не может быть?
— Может, Витька, может. Только знаешь, из личных дел получаются замечательные семейные неприятности. Можешь поверить.
И пошел из кухни. И я к себе пошел, уроки-то надо делать.
Уже два часа прошло. Я наш с Ваньчиком катер крутил, была там у меня одна идея. Папа тихо вошел и стоит за спиной. Потом на чурбаке уселся.
— Слушай, Витя, а чего к нам Юра не заходит?
У меня все идеи из головы выскочили. Ну чего он про Юру заговорил? Видел он нас или просто так вспомнил?
— Занят, — говорю, — вроде. Наверное, занят.
— Да вы видитесь или нет?
Я плечами пожал.
— Странный он парень, тебе не показалось?
Я люблю, чтобы папа у меня в комнате сидел, а тут еле дождался, пока уйдет. Все время молчать не будешь, а врать неохота. Мы друг другу не врем. А про Юру я понял. Это из-за того разговора про бедных и богатых. Папа Юру тогда про его знакомых спрашивал, удивительно даже, как он запомнил. Я бы, может, ему даже про Юриных родителей рассказал, папа бы все понял, но про Пигузова нельзя было говорить. Я мог сто раз повторять себе, что у нас все по-честному, что стоит Юре сказать «все», и не будет никаких Пигузовых, и можно будет опять говорить про себя все как есть. Но не мог я себе представить, как папа ходит по квартирам и крутит там всякие ручки или как Пигузов на него слюной брызгает. Не мог я этого представить, и все.
А потом, когда уже в квартире было темно и тихо и только холодильник гудел за стенкой, я вспомнил, что папа рассказывал, как ему хотелось магнитофон. Он тогда учился в институте, а после лекций работал в разных местах, пока не накопил денег. И я подумал, что магнитофон — ерунда, что у нас с Юрой дело поважнее и что если на то пошло, то можно и Ленечку потерпеть.
И только все равно не мог я себе представить папу в Ленечкиной вонючей комнате…
Никогда бы не подумал, что у нас в городе такие переулочки есть. Дорога из булыжников, и тихо-тихо. Пока мы с Юрой до нужной парадной дошли, я всего трех прохожих насчитал. И в парадной ещё старик с бидоном по лестнице шаркал. Мы у двери звоним, а он так внимательно на нас смотрит. Не ходит сюда никто, что ли?
Дверь долго не открывали. Сначала я решил, что хозяин нас рассматривает, только глазка-то в двери и не было. Он там шевелился, чем-то брякал и молчал. Юра сказал:
— Здравствуйте.
За дверью ещё громче возиться стали.
— Ну конечно, конечно, здравствуйте! Только, ради бога, не машите руками, когда войдете, и вообще стойте смирно. Я вот сейчас с крючком разберусь.
Ну, думаю, точно чудо какое-нибудь.
Самый обычный дядька оказался. Худой только очень, и очки толстые, как две лупы. У него в этих очках глаза как будто от лица отдельно. Он говорит: