– Мы с отцом тогда чуть с ума не сошли. Говорим, знали, что ты у нас дурак, но не думали, что такой. На кой тебе эта тетка не первой свежести и ее приблудный сын, говорим? Так Юрка чуть из дома не ушел. То есть ушел сначала, потом походил-походил, вернулся. Ну, ты Егора знаешь, он мужик такой: если нужно, так зверь. Стукнул кулаком по столу и сказал: «Иди и служи. Придешь после армии, если все так и останется, примем твою Венерку». А куда деваться? Ну, вот видишь, его морфлот все сам рассудил. Венерка через год уже письма перестала писать. – Люба погладила Марию по руке. – Мы с отцом, знаешь, как твоей Наде обрадовались. Молодая, образованная, с жилплощадью. Маш, ну ты меня пойми, устала я от этого общежития знаешь как?
Да, понимала все Мария, конечно же, понимала. Перед ней стояла замотанная женщина, которая хотела хоть какого-то покоя и немного счастья. И это счастье достигалось довольно просто: если бы из квартиры ушел любимый сын Юрка или если бы он не уходил, но и не приводил бы никого и какую-то копеечку в общий котел подбрасывал. А он вон, дурень, и привел, и копейки не давал. Он верил родителям, верил, что они оценят его чувства. Ой что делается! И как быть? И крутились в голове нехорошие мысли про пятерых детей и про то, что и не могло быть у Любы и Егора по-другому. Тянуть им этот воз до самой своей смерти, пытаясь еще и лицо при этом сохранить. И вот ее Надя, ее любимая и единственная Надя, стала теперь заложницей этих непростых отношений.
Марии вся эта история казалась сном, и сном ужасным. Она все время мысленно возвращалась к началу этой истории. Сначала Юра с «Абрау-Дюрсо», и вот уже все Соловьевы сидят у них в гостях, обсуждают предстоящую свадьбу Юры и Нади. Между прочим, они тогда ни слова не сказали о том, где молодые будут жить сразу после свадьбы. Все какие-то дальние перспективы, мечты. То ли будет, то ли не сбудется. Может, в силу своей профессии, но Мария была довольно конкретным человеком. Настоящий плановик и в работе, и в жизни. Все у нее было и для себя, и для Нади распланировано на долгие годы. И вот на тебе, перед ней сидят Соловьевы, умеренно пьющие водку, и обсуждают какое-то непонятное «прекрасное далеко».
– Ничего, скоро получим ордер и разбежимся все по разным щелям, – Егор при этом потирал руки. Понятно, откуда у Юры столь странный жаргон. Почему «по щелям», не понимала Мария. Вот ведь привыкли жить (Господи, прости!) как сельди в бочке, а уверены, что новая жилплощадь все равно останется щелью или конурой.
– Мать, как холодильник делить будем? Может, Ленке отдадим? Или нет, пусть Сашкины родители подмогнут. Тогда, может, этим, Юрке с Надеждой? Сами не графья, за окошко сосиски бросим. А этим как жить, интеллигенции?
Марии показалось, что Егор хотел прибавить словечко «сраной», но вовремя сдержался. Все же Надина мама сидела за этим же столом и могла по достоинству шутку не оценить, хотя остальные весело рассмеялись.
– Для интеллигенции у меня есть. Как раз в очереди на новый стою, – вставила Мария.
– Значит, с нас тахта! – бодро подхватил Егор.
От Марии не ускользнуло, как Люба поджала губы и уставилась в окно.
– Бать, да уж на тахту сам заработаю! – широко улыбнулся Юра.
Марию раздражали и «батя», и любовный взгляд, брошенный ее дочерью при этих словах на Юру. А Юрина белозубая улыбка так больше всего.
Какой ордер, какая тахта? Господи, сколько лет уже Соловьевы стоят в очереди на квартиру? Можно же еще стоять и десять лет, и двадцать. Их все время отодвигают, Мария сама не раз принимала участие в распределении квартир. Постоянно находился кто-то важный, нужный, а очередники продолжали ждать. Даже скандальная Люба, которая на комбинате уже всем плешь проела, пересказывая свои тяготы с детьми, ничего не могла поделать. Ну хорошо, это будет через десять лет, допустим. Но сейчас? Где будет жить ее Надя сейчас? Что значит «разбежимся»? Значит, предположительно, ее дочь собирается идти в эту семью? Спросить сейчас напрямую? Или выдержать паузу? Нет уж, она не будет принимать участия в этом театральном действе. Мария всегда была человеком слова и дела. Сначала все планировала, потом уж обещала и обязательно делала. А здесь что? Ой, мы всем рады, ой, мы всех любим. Но ведь сами-то надеются, что Мария сейчас будет уговаривать будущих молодоженов жить с ней. А она не будет. Надоело. Раз она такая вот плохая, пусть так и будет.
Люба все сильнее поджимала губы, Егор говорил все громче, подливая себе водочки, не скрывали своей радости ни Юра, ни Надя. Дети, какие же дети! То есть Юра-то не ребенок, это ясно, просто какой-то он недалекий. Но ее-то Надя умная. Как же она не видит ни Юриной ограниченности, ни всей ненатуральности создавшейся ситуации?! Тахта, холодильник – ну да, без них никуда.
Чтобы как-то успокоиться, Мария позвонила Кире. Тяжело рассказывать про свои проблемы тем, у кого все в порядке. Человек же, который сам пережил беду, поймет тебя быстрее. Она начала с места в карьер:
– Собралась наша Надя замуж.
– Да ты что, Маш? Правда? – Напряженный голос Киры сразу немного оттаял, Мария почувствовала в нем улыбку и сразу представила на другом конце провода Киру – большую, мягкую, замотанную в теплый шарф. Кира любит Надю, она неравнодушный человек. Ей можно рассказать все, как на духу. Не зная, что говорить про главное: про музыку, про консерваторию, – Мария подробно рассказывала про Соловьевых. Говорила, и ее как-то отпускало и не покидало чувство, что Кира – это очень близкий человек. Она не просто слушает, она сопереживает. И она понимает, что чувствует сейчас Мария.
– На свадьбу придешь?
– Конечно, о чем спрашиваешь. Да, Маша, что я хотела сказать. Мы с Асей придем. Да?
Как всегда, Кира не спрашивала – она утверждала. Хотя толика неуверенности в голосе звучала.
Мария почувствовала укол совести. Как же она не подумала? Опять со своими проблемами она совершенно забыла про Кирины заботы.
– О чем разговор, конечно! Кир, ты не подумай!..
Кира мгновенно ее перебила:
– Маш, я подумала, и это нормально. Нас давно никто и никуда вместе не зовет. Безумный Аськин вид и ее поведение давно известны в городе. Просто вы с Надей очень заняты, вам недосуг сплетни слушать и по сторонам смотреть. Только у нас все изменилось. Их главный умер месяца два назад. От передозировки. На Аську эта смерть, слава богу, произвела огромное впечатление. Она ж кое-как у меня техникум окончила. Сейчас вот работать в библиотеку наконец пошла. Она, конечно, еще не очень адаптирована для нормального общения, но проблеск есть в конце туннеля. Пальто хоть черное сняла, хвостик завязывает вместо этого дикого начеса. В общем, нам сейчас тоже помощь нужна. У меня появилась надежда, что она выкарабкается. Она сама хочет, понимаешь? Только ее поддержать нужно, общаться побольше с нормальными людьми, чтобы ее опять не засосало. Я же на работе, за руку ее водить не могу и рядом с ней сидеть тоже, – Кира говорила и говорила. Мария поняла, что изменилось в Кире: голос стал тусклым, неуверенным. И еще – очень уставшим. Кира всегда поражала Марию, да и всех окружающих своей изумительной энергией; казалось, ей все по плечу. И вот теперь все изменилось. Не сразу. Как огонек у свечи. Кто и когда замечает, что свеча начинает светить не так ярко и скоро может погаснуть? Заметно это становится, только когда пламя делается совсем маленьким, фитилек сгибается, еще немного, и сложится пополам. Вот так и Кира. Небольшие перемены не были заметны, а итоговые сразу бросились Марии в глаза.
– Кира, ты – сильная. Ты ее приведешь в чувство. Ко мне в гости приходите. Где она работает? В городской библиотеке? Я к ней зайду. И еще, – Мария помолчала, ей сложно было говорить. – Я хотела сказать, как хорошо, что ты у нас есть. И твоя Ася – это часть тебя. И я очень хочу тебе помочь. Ты меня слышишь?
– Слышу, Маш. Спасибо, мой хороший. Надю отпусти пока. Это не проблемы, поверь мне. Это юношеский максимализм, детство. Я ж ее маленькой помню. Прямая, честная. Она вернется к тебе, не переживай, ты ее хорошо воспитывала, рядом была, мы все были рядом. Маш, и она, – тут Кира запнулась, – она – твоя дочь.
Кира, как всегда, говорила прямо. А Ася ей не дочь. То, чего боялась сама Кира и ее родственники. Выдержит ли? Возможно ли это? Хватит ли у нее сил? Значит, сил не хватило. Или жизнь повернулась таким боком и приготовила такие испытания, какие вообще немногие в силах выдержать. «Братья», «передозировка», «выкарабкивается».
Мыслями Мария опять вернулась к своей Наде. В конце концов Соловьевы – честные, работящие люди. Но это мало успокаивало.
Марии казалось, что она понимает больше, видит дальше, и Юра – совершенно не Надина жизнь. Правда, в последнее время женщина поняла, что во многом виновата сама. Спасибо Кире за ее слова. Марии было важно услышать, что она свою Надю хорошо воспитывала, рядом была. А вот Светка утверждала обратное: что ее было слишком много, она навязывала свое мнение. Ну а как же иначе? Не зря же педагоги-музыканты говорят, что нужно выбирать не ученика, а мать ученика. Да кто из детей так уж хочет играть на музыкальном инструменте?! Может такое быть, но в единичных случаях. Как правило, высокие результаты ребенка – это упорный труд родителей. Заставить, убедить, заинтересовать, морально поддержать, направить. Вон сколько всего! А между этим еще и денег заработать. Все стоит денег: и инструмент хороший, и дополнительные уроки. И главное правило: нужно всю свою жизнь подчинить другой жизни, детской. Рассказы про Моцарта и его отца-деспота воспринимались в музыкальной среде только с такой точки зрения: молодец отец, без него никакого толка не было бы. И с Паганини та же история: отец из-под палки заставлял сына часами играть на скрипке, потом сам занимался его концертной деятельностью. А как иначе? Мария считала себя оправданной во всех отношениях.
И она билась и делала все ради будущего своей дочери. Но ей казалось, что они сражаются с Надей на одном поле, и она просто помогает дочери, подставляет плечо. Если мама в какой-то момент отойдет в сторону, то Наде будет тяжело, но она справится. И что же? Оказалось, что без Марии Надя сразу раскисла. Сегодня жизнь заставила взглянуть на дочь со стороны. И что увидела Мария? К ее безграничному ужасу, дочь оказалась совершенно беззащитным, беспомощным существом, которое не умеет больше ничего, кроме как играть на рояле.