– А она, значит, раззвонила об этом всему вашему киношному мирку. И правоохранителям в придачу. Спасибо тебе, родной!
– Ну, ты меня, дорогой, в ситуации со знакомством с Грузинцевым использовал втемную. И даже не предупреждал держать язык за зубами.
– Ладно, проехали. Буду теперь знать, тебе рассказывать – все равно что в дырявое решето. А теперь скажи мне: что ты знаешь о перстне? – И поэт повернулся вполоборота, чтобы не упустить реакцию продюсера.
– О перстне? О каком перстне? – удивился Петрункевич, как показалось, натурально.
– Он был на пальце Грузинцева в момент убийства. А потом вдруг обнаружился в моей сумке, в комнате, которую мы занимали с Кристи в особняке. Собственно, почему меня и взяли.
– Право, не знаю. И даже не заметил никакого перстня.
– А что ты вообще об убийстве думаешь? Кто это сделал? Может, чисто ваши, киношные разборки?
– Киношникам зачем убивать? Ты хоть когда-нибудь о таком слышал? Тем более актеров? Самая низкая и зависимая каста. Если артист провинился – его просто перестают снимать.
– Значит, ты ни при чем?
– Это точно! Скорее, думаю, домашние постарались? Жена, тещенька? Смотри, какая тема: сначала богатая тещенька купила для доченьки муженька, красивого да известного. Потом она (или они вместе с дочкой) разочаровались в нем и захотели сменить коня на переправе. На другого жеребца, а?
– Но убивать-то зачем?
– Сильно провинился в чем-то, быть может? Горячо обидел обеих?
– Но зачем тогда в такой суете это делать? При стечении публики?
– Наверно, чтобы бросить тень подозрения на всех. Тебя, вон, удалось замарать. И я бы, знаешь, Юрий Петрович, к гражданке Красной присмотрелся. Гляди: Грузинцев с ней в одном театре служил чуть не пятнадцать лет. Я, конечно, свечку не держал, но ходили слухи: молодой артист, чтобы в труппе утвердиться, Красную-то по первости потягивал. Невзирая на то, что она старше его на двадцать с лишним лет. Потом прошло время, Андрюша выгодно женился, а престарелая любовница Оля, естественно, пошла побоку.
Продюсер заболтал поэта, и тот перестал на него злиться. В самом деле, на чужой роток не накинешь платок, и как помешать тому, что люди треплются! История его знакомства с Грузинцевым и впрямь со стороны могла показаться странной.
А Петрункевич продолжал свои инсинуации:
– И теперь вдруг выясняется, что актрисуля Ольга Красная стала лучшей подружкой тещеньки Грузинцева – госпожи Колонковой. Зачем, почему? Есть ли здесь ревность с ее стороны по отношению к покойному или корысть какая-то? А потом, заметь: гражданки Красной после убийства, когда в комнате вспыхнул свет, со всеми нами не было. Куда, зачем она выходила? Может, как раз в то время перстень к тебе в сумку подбрасывала?
– Ты этими подозрениями, Илья Ильич, насчет Красной, с правоохранителями поделился?
– Нет, только с тобой.
– А что ты видел, слышал, чувствовал, нюхал, когда произошло убийство? До него, сразу после? Может, подозрительное что-то?
– Отсутствие Ольги Красной было подозрительным. И то, что ты с Колонковой ну очень долго чай заваривал.
– Хм, ты и об этом следакам сообщил?
– Ах, о чем ты говоришь!.. Ты для меня как жена Цезаря – вне всяческих подозрений… Ладно, пойдем на пост. Обед кончился, пошел процесс. Мне надо за ним проследить. Режиссер молодой, всего второй фильм у него… А ты что, за расследование взялся? Лавры мисс Марпл не дают покоя? Или Джессики Флетчер?
– Это еще кто?
– Героиня сериала «Она написала убийство». Писательница разоблачает злодеев.
– Не смотрю я этих ваших сериалов, – досадливо выдохнул Богоявленский.
– Ага, только пишешь для них, – усмехнулся Петрункевич.
– Сейчас мне надо самому оправдаться, честное имя свое обелить.
– Можешь на меня в этом полностью рассчитывать.
Продюсер мог врать – с начала и до конца.
Он мог сам отравить Грузинцева.
Или – его жена.
Или он мог знать, кто это сделал.
Богоявленский во время их разговора не изобличил его. И вряд ли продвинулся к решению. Хотя поговорить с Ольгой Красной, на которую навел тень Петрункевич, все равно стоило.
Прямо там, сидя в машине в Королёве, он посмотрел, какой спектакль дают сегодня в Театре на Маросейке и занята ли в нем Красная. Оказалось – да, «Волки и овцы», и она там без замены.
Поэт отправился в сторону Москвы. Заехал в кафе на Ярославке, пообедал. Конечно, хуже, чем та почти домашняя еда, которой кормили киногруппу, но ему после беседы с продюсером столоваться там совершенно не хотелось.
У метро «ВДНХ» остановился, купил цветы.
Какой бы разговор ни предстоял, при общении с актрисой цветы обязательны – он это давно усвоил.
Ему удалось припарковаться неподалеку от служебного входа в театр – впрочем, за 450 рублей в час неудивительно. Он вел себя в точности как поклонник – а что делать, телефона или адреса Красной у него не имелось даже в те баснословные времена, когда они писали сценарий со Славичем. Очень ревниво охранял тогда актрису пожилой режиссер. А даже если бы координаты отыскались: девушки, тем более актрисы, меняют номера часто.
Красная появилась у театра без десяти шесть. Он бросился к ней с букетом: «Оля!» Она обернулась. Поэт протянул цветы.
– Надо поговорить.
– Я не могу, у меня спектакль.
– До занавеса еще больше часа.
– У меня же грим-костюм! – Она произнесла последний термин, «грим-костюм», как говорят обычно связанные с артистическим миром, в одно слово.
– Послушай, меня подозревают в убийстве. Я сутки провел в камере. Имею право задать тебе, как свидетельнице, пару вопросов?
– Хорошо, пошли.
На служебном входе висел огромный портрет Грузинцева – молодого, красивого, в траурной рамке, возле него возлежали цветочки.
– У меня до сих пор сердце колотится и все дрожит, когда вспоминаю… – проговорила Ольга глубоким, артистическим голосом. – Вот бы очнуться ото сна, а он здесь, с нами.
– Ты спала с ним?
– Ой, фу, ну что ты, право! Прям в краску вогнал.
Они шли по коридору в сторону грим-уборных.
– Значит, да, – подытожил ее двусмысленный ответ поэт.
– Очень, очень давно, – проговорила Красная театральным шепотом. – Это все совершенно забыто. Остались лишь дружба и хорошее отношение.
– А ревность?
– Ревность? – Она захлопала глазами. – К кому?
– К нему. К жене его нынешней.
– Ах что ты! Те уголья давно прогорели. Даже если б захотела, не сумела бы разворошить. А я не хотела.
Богоявленский сменил тему.
– А что ты знаешь о перстне?
– О перстне? Каком еще перстне?
– Он был на пальце Грузинцева. В момент убийства исчез, а потом обнаружился в моей сумке. Понимаешь, почему-то именно там! В моей комнате!
– Да что ты! Да-да, кольцо на пальце Андрюшеньки я припоминаю. Ты говоришь, исчезло? Как интересно! То есть я хотела сказать: загадочно! Странно! Страшно!
– А ты не знаешь, откуда эта печатка у Грузинцева взялась? Вы же с ним общались. В театре служили вместе. Может, он хвастался, где кольцо купил? Или кто ему подарил? Объяснял историю этого перстня? Гордился им? Неужели разговор не заходил?
– Да, я припоминаю. В какой-то момент он стал с тем кольцом приходить на репетиции (но на спектакли, по-моему, никогда), однако ничего про него не рассказывал. Ни-че-го. А зачем оно тебе? Почему ты так с него разволновался? – Говорок вдруг выдал ее южное, провинциальное происхождение: «так с него разволновался».
– Я ж говорю: оно вдруг оказалось у меня в вещах в ту самую ночь. Кто-то пришел ко мне в комнату, положил его в мою сумку… Я пытаюсь понять, случайно ли… Скажи, Оля: ты ведь выходила из гостиной в момент убийства, когда погас свет. Зачем? Куда?
– Ах боже мой! Я всем уже тысячу раз говорила. Разве не может быть просто совпадения? Мне надо было в туалет, поправить прическу, и вообще.
– Очень странное совпадение.
– Ах, Юрочка. Ты помнишь, тогда… В квартире у Славича на Патриарших? Закричала сигнализация, и он убежал… А мы…
– Ты помнишь?!
– Да! Ты тоже, конечно, помнишь. Вот то же самое и я… тогда, позавчера, в том особняке, в темноте. Наверное, я думаю, он эту темноту и устроил… Только никому, пожалуйста, не рассказывай.
– Целовалась?! Ах ты королева! С кем же? С Петрункевичем?
– Да ну, зачем мне этот гном! К тому же там жена была рядом.
– Тогда с кем?
– Ты заметил, какой там красавчик дворецкий?
– Ну ты, Оля, молодец! Не теряешься.
Она засмеялась, облизнулась.
– Ничего особенного, просто минутная слабость. И шалость. Мы разошлись, как в море корабли.
– Дворецкий подтвердит твои слова?
– Фу! Что ты, право! Неужели ты все равно меня подозреваешь? Это очень обидно, оскорбительно с твоей стороны.
– Прости, но следователи подозревают – меня. И если я не оправдаюсь, того и гляди засадят.
– Ах, бедный Юрочка! Извини, но я тебе ничего не говорила. На меня не ссылайся. Все буду отрицать… Мы пришли. В грим-уборную к себе не приглашаю. Что может быть пошлее, чем мужчина в грим-уборной у актрисы! Поклонник! А ведь ты был моим поклонником, помнишь?
– Да, но тебя Славич охранял тогда, как дракон – принцессу.
– И правда. – Она фыркнула. – Жалко Славича, хороший был мужик. Честный и широкий… А ты постарел, Юрочка. – Она погладила его по щеке. – Значит, и я – тоже?
Назревал поцелуй – или, точнее, она набивалась на него – как тогда, сто лет назад, в квартире у Славича. Но он только сказал:
– А вот ты ничуть не изменилась. Все такая же, красивая и молодая, ни одной морщинки.
– Ах ты, льстец.
Он кивнул ей, развернулся и отправился к служебному выходу.
Опять он ничего толком не узнал и не понял.
Вернулся в машину. Покинул, наконец, золотую парковку, покатил куда глаза глядят. Авто на улицах явно стало больше, тащиться к себе в глушь по пробкам не хотелось – два часа займет, не меньше. Может, поужинать где-нибудь в центре? Но одному сидеть в ресторане скучно.