– Ты столько времени обманывала папу. И меня. И бабушек-дедушек. И всех вокруг. И я всю свою жизнь называла и считала Валеру – папой, хотя никакой он мне на самом деле оказался не папа. Вся жизнь вышла полным враньем.
– А чего ты хотела? Чтобы я – что?
– Чтобы ты была элементарно честной! Честно сказала бы мужу: «Да, я оступилась. Изменила. Дочка, которую ты так любишь, – не от тебя».
– И тогда бы я лишила тебя отца. Разрушила нашу семью.
– Значит, жить во лжи – лучше?
– Ох да что ты судишь? Откуда тебе-то знать, как лучше?
– Откуда? Оттуда, что ты меня сама учила, мамочка. Что врать нехорошо. Что всегда надо говорить правду. И признаваться в своих проступках. Даже самых неблаговидных. А сама двадцать лет – каждый день лгала, лгала, лгала…
– Я это делала ради тебя!
– А ты меня спросила: оно мне это надо? Ты это делала – ради себя! Чтоб был хоть какой-то мужичонка рядом: да, слабый, не очень умный, зато верный и с большими ушами, на которые ты двадцать лет свою лапшу вешала, а он как бы и не замечал. Или вид делал, что не замечает. Я что, не знаю про твои романы? И про Богоявленского, и других? А Валера тебе всё верил и верил… В итоге ты и ему жизнь испортила, и себе! И мне заодно!
– Не тебе, малолетке-шалашовке, меня судить!!
– И не тебе, дрянь, порнозвезда, гребешься на всех экранах в «Ютьбе», меня учить!
Тут Кристина залепила дочери подзатыльник, да с такой силой, что у той аж в голове загудело.
Алиска кинулась в прихожую, набросила плащик и выбежала вон, хлопнув дверью…
Было это вчера за полночь, но она не появилась ни утром, ни днем. Телефон был выключен и находился вне зоны приема.
Пока поэт несся на Маломосковскую, у него в голове сложился план.
В квартире он только утешил Кристину, дал ей поплакать у него на плече, а потом спросил:
– У Алиски сегодня в училище занятия есть?
– Должны быть.
– Тогда сиди дома и жди.
И он снова полетел. Купил по дороге цветов – опять огромный, но асексуальный букет из снежно-белых роз. Он всегда помнил, что разговор с женщинами, тем более с актрисами, легче всего начинать цветами.
Через сорок минут он был уже в районе Арбата. Словно богатенький папик, охотник до юного тела, поджидал старлетку на выходе из училища.
И вот Алиска появилась. В компании. Что-то весело обсуждающая. Увидела его, изменилась в лице, расширила глаза – сыграла удивление, да с перебором.
– Вы?!
Богоявленский подошел, тепло улыбнулся, протянул букет. Она отослала своих сокурсников. Они отошли на приличествующее расстояние, но глазели на мизансцену, раззявив рты.
– Поздравляю тебя, – сказал поэт с улыбочкой.
– С чем это?
– Зачет тебе. Этюд «ссора с матерью» отыграла на пять. А теперь давай возвращайся в семью.
Она сначала спрятала личико в розы, а потом расхохоталась. А затем, помня о зрителях, наигранно-нежно взяла Богоявленского под руку и прижалась к нему бочком, демонстрируя новый этюд: «меня после учебы встретил богатый папик».
И он, подыгрывая, гордо повел ее в сторону Нового Арбата, где припарковал свой лимузин.
Спустя час они оказались на Маломосковской, где обе женщины бросились со слезами друг дружке в объятия.
Этот эпизод еще больше сблизил Богоявленского с Кристиной.
В то же время ситуация с убийством Грузинцева никак не разрешалась, и было даже неизвестно, похоронили ли его.
Но однажды ему написала по вотсапу Колонкова: «Моя дочь Влада готова с вами встретиться. Приезжайте к ней в дом на Николиной Горе завтра в четыре. На всякий случай ее телефон… Сможете?» То был не вторник, не четверг, когда у него шли занятия, и он ответил: «Могу».
А потом поэт сам позвонил Владе Грузинцевой. Вдова оказалась холодно-любезна: «Да, приезжайте. Я отпущу прислугу и отведу девочек к маме, спокойно поговорим».
Путь предстоял неблизкий. От поселка Красный Пахарь на севере Подмосковья до Николиной Горы на западе – почти сто километров насчитал навигатор. Богоявленский выехал сильно заранее. Когда увидел, что все пробки благополучно миновал, остановился на заправке на Рублево-Успенском шоссе, выпил кофе. Наконец, в назначенный срок подрулил к особняку Грузинцевых.
Ворота оказались раскрыты. Он не стал останавливаться и предупреждать о себе звонком из домофона, проехал прямо к дому.
На крыльце его, в отличие от прошлого раза, никто не встретил – ни дворецкий, ни слуги, ни хозяева. Поэт отогнал машину в сторонку и взошел на крыльцо. Дверь в дом оказалась не заперта. Он толкнул ее и вошел.
– Ау! – прокричал он. – Влада! Есть кто живой?
Ему никто не ответил. Дом молчал. Он прошел в гостиную – туда, где в прошлый раз произошло убийство. Тоже ни души. На диване небрежно брошен плед. На ковре – пара детских игрушек. Он заглянул на кухню, где в прошлый раз с ним кокетничала Колонкова-старшая. И там никого. Пахнет кофе и еще какой-то едой. Он потрогал электрический чайник – чуть теплый. На плите – кастрюля с супом, видимо, недавно сваренным, но тоже почти остывшая.
Богоявленский вернулся в гостиную. Снова прокричал: «Есть кто дома? Влада! Где вы?»
Молчание было ему ответом.
Он решил подняться на второй этаж.
Шаги гулко отдавались в пустом и тихом доме. Здесь, у лестницы на втором этаже, они с Кристи в прошлый раз встретили детей Грузинцева и Влады: Лизоньку-младшую и малышек.
Он прошел по коридору. Вот комната, где они останавливались с Кристиной. Нажал ручку. Дверь не заперта. Заглянул. Все как тогда: стерильная чистота, похоже на номер роскошной гостиницы.
Пошел по коридору дальше. Вот супружеские апартаменты – туда он нацеливался пробраться ночью и похитить перстень с руки спящего Грузинцева. Ах, если б он знал, как все получится, – не стал бы ничего затевать, остался бы чист, не сидел под подпиской!
Он открыл дверь в семейное обиталище. Здесь располагалась, как оказалось, не просто спальня. В опочивальню вела распахнутая дверь, а в качестве предбанника перед ней размещался – будуар? Мини-гостиная? Кабинет? Книжные полки, фривольная графика по стенам, трюмо. Дубовый стол, на нем – распахнутый ноутбук. На столе – недопитая чашка чая.
А еще – опрокинутый набок стул.
А на полу – почти под столом – бездыханное тело.
Раскинулось в неудобной позе. Халатик распахнулся, обнажив красивые ноги. На губах – пена.
Это была хозяйка, Влада. Неподвижная. Не дышащая.
Богоявленский бросился к ней. Пульса нет. Тело уже чуть похолодело.
Наверное, смерть наступила полчаса-час назад.
Странно, но в этот раз он не почувствовал ни страха, ни потрясения, ни даже жалости. Ничего, кроме холодной злости. «Кто-то хочет меня подставить. Кто-то? – переспросил он сам себя. – Но кто знал, что я должен оказаться здесь? Только один человек – Колонкова-старшая. Значит, она и подставила. И убила? Свою собственную дочь? Как раньше отравила зятя? Ради чего? Зачем? А может, Влада покончила с собой? Но почему сейчас? Только для того, чтобы меня подвести под монастырь? О, думать так – настоящая мания величия».
Эти мысли вихрем пронеслись у него в мозгу, а потом он понял: чем раньше сообщит о случившемся, тем лучше – иначе любой, кто вдруг застигнет его, удвоит подозрения.
С мобильного телефона он набрал 112.
– Я хочу сообщить о смерти человека.
Оператор заставила его представиться. Он назвался, продиктовал адрес и имя жертвы.
Подумалось: «Если стервятники-журналисты слушают переговоры полиции и звонки в спецслужбы (а они слушают) – о, какой для них появился лакомый кусочек! Или Колонкова напрочь остановила публичные разговоры о своей семье? Но на каждый роток не накинешь платок, кроме газетки «ХХХпресс» есть и другие, и телеканалы тоже. Скоро здесь будет не продохнуть от полиции, следователей и прессы».
Ледяное спокойствие и злость пока не оставили его. Он решил осмотреть место преступления. Все-таки он знал о семье Грузинцевых – Колонковых больше, чем полисмены и следаки. Ему хотелось найти то, что помогло бы ему понять происходящее – и оправдаться в том, чего он не совершал. В этот раз повесить на него убийство найдется гораздо больше оснований.
Ноутбук, стоявший на столе, оказался не закрыт, и он оживил экран. «Плевать, что обнаружат мои отпечатки. Их и так тут всюду полно». Пароля не понадобилось, и перед ним открылся рабочий стол. В качестве заставки – три девочки, дочки Влады: постановочное студийное фото, все в белых платьицах, Лизонька-младшая в центре, малышки по краям.
На этом фоне – строго упорядоченные иконки. Богоявленский прежде всего открыл вотсап – где еще, как не в переписке, скрываются самые грязные тайны, любовные и деловые! Быстро просмотрел. На первом месте находился чат «Мама» – значит, то был последний человек, с кем переписывалась убитая. Важно прочесть! Он понимал, что времени у него очень мало, вот-вот пожалуют полицейские и опергруппа, поэтому читал лихорадочно, как учебник перед экзаменом по невыученному предмету, совсем по диагонали:
– К тебе хочет пожаловать Богоявленский…
– О господи, зачем?
– Не знаю, он что-то рыщет…
– Хорошо, приму его…
– Как Лизочка?
– Пока терпит…
Вторым по времени значилась Лизочка, дочка-подросток.
И снова он начал выхватывать, сам не зная, зачем, строки из переписки матери и дочери:
– Нет, о поездке сейчас не может быть и речи. И одна ты тоже не поедешь…
– Но я не могу здесь больше находиться…
– Есть такое хорошее слово: «Надо»…
– Мамочка, ну, пожалуйста, мне страшно…
– Даже если ты уедешь, твои страхи уедут с тобой…
– Я хочу на Камчатку, к бабушке Нине. Она меня вылечит…
Он посмотрел на часы. Прошло шесть минут после звонка по 112. Скоро правоохранители будут здесь.
Ему хотелось успеть еще кое-что проверить. Богоявленский открыл почтовый ящик. Когда он получил письмо со старым видео Грузинцева и Кристи? Кажется, во вторник. Да, точно, во вторник. Он открыл письма за эту дату, просмотрел.