– Догорон! – вопит он и бросается внутрь капища. – Догорооон!
Эликс спешивается, Сафр привязывает квагг. Маргуль безмолвствует, понурив голову, и, как автомат, снимает с квагг вьюк за вьюком. Я бросаюсь к нему на подмогу, но в следующее мгновение вспоминаю, что мне самой уже ничего не поможет, и у меня опускаются руки. Колдун исчезает внутри берлоги некроманта, не дожидаясь приглашения.
Пользуюсь его отсутствием, чтобы оглядеться. Передо мной огромный вырубленный в скале храм. Я вглядываюсь в скульптуры в поисках какого-то указания на присутствие некроманта: скелета, рогатого демона, останков, божества смерти. Но ничего такого здесь не изображено. Сплошь кариатиды – музы с безмятежными ликами и атланты – воины с мечами. Все изваяния источены ветрами пустыни, каждому чего-то недостает: кому руки, кому ноги, кому носа. Фасад с лепниной. Среди завитков мне видятся изгибающиеся песчаные черви. У меня куча вопросов к Маргулю, но он не глядит в мою сторону. Им с Сафром некогда: надо выполнять повеления Хозяина. Чувствую их нервозность. Догронов совершенно не вдохновляет близость Сосаны, их создателя.
Проходит несколько минут – и во всем черном появляется Эликс. С ним – высокий красавец, тоже в черном. За ними на почтительном расстоянии следует человек-кабан.
Я таращусь на них, разинув рот. Чудовище, создавшее догронов, прямо картинка из модного журнала. Я ждала увидеть монстра, мясника с окровавленными лапищами. Но нет. Тщательно уложенные светлые волнистые волосы, слегка колеблемые ветерком пустыни, тонкие черты лица, безупречная линия рта, орлиный нос. Взгляд синих глаз некроманта устремлен на меня: Эликс, беседуя с ним, указывает в мою сторону.
Готово, у меня сменился собственник.
Гразиэль – а это он, кто же еще? – смотрит заинтересованно. Он легким шагом подходит ко мне и берет железной рукой за подбородок.
– Открой рот! – звучит приказ.
Я повинуюсь. Он нагибается, чтобы разглядеть мои зубы, щупает голову, плечи, проводит двумя пальцами по позвоночнику, потом мнет мне бока, бедра и икры, как лошадник, осматривающий нового жеребенка.
– Это девочка, – заключает он.
– То есть?! – Эликс поражен до глубины души. – Быть того не может!
Вид у него глупейший, я давлюсь, чтобы не засмеяться. А ведь мне должно быть не до смеха: моя тайна раскрыта. Этот некромант весьма проницателен.
– Я вскрыл столько тел, что меня не проведешь. Ты подсовываешь мне девчонку под видом мальчишки. Не люблю, когда меня надувают, Эликс.
Мой бывший владелец краснеет и что-то мямлит, подбирая слова. Еще не видела его в таком замешательстве. Не улыбнуться невозможно. Эликс замечает мое злорадство, подскакивает и отвешивает мне пощечину, до того сильную, что я с пылающей щекой оказываюсь на земле.
– Аниакувик! Кретинка! Вздумала в игры со мной играть?
Получаю ногой в живот и перестаю дышать. Эликс вне себя. Он осыпает меня бранью и заносит ногу для второго удара, но Гразиэль его останавливает.
– Не порть товар. Мне не нужно, чтобы ты переломал ей ребра. Слушай, мне и это сгодится. Беру.
– Мамианак… – не унимается Эликс.
– Хватит изъясняться на языке рабов, – грубо одергивает его Гразиэль. – Не позорь меня.
– Прими мои извинения, – тут же начинает лебезить Эликс. – Просто он… то есть она плюнула мне в лицо. Никогда не подумал бы, что у девчонки хватит наглости меня дразнить.
Гразиэль пожимает плечами. У него уже другое на уме. Он с гордостью смотрит на догронов.
– Как славно они стараются, – делится он своей радостью с коллегой-колдуном. – Ты ими доволен?
– Более чем. Правда, тот, что мельче, в последнее время выказывает неповиновение, но это, наверное, козни девчонки.
Говоря, Эликс хватает меня за ошейник и заставляет встать. Не пойму, какое место болит у меня больше: пылающая щека или сердце. К щеке, по крайней мере, можно прижать руку, чтобы остыла… Потом я гляжу на ладонь и вижу кровь. Для Эликса это зрелище – отрада.
– Гляди-ка, – обращается он к Гразиэлю. – Ерунда, поцарапалась о свой обруч.
– Пускай, я все равно не собирался запирать ее с вурдалакшами.
– Хочешь, я оставлю его у нее на шее? – спрашивает колдун у некроманта, изучающего разложенные перед ступеньками предметы.
– Нет, забирай.
– Ты уверен? Я могу отдать тебе варимокон. Он, знаешь ли, непослушный. То есть она. – Колдун хихикает. – Надо же было так меня провести!
Лишь бы некромант не поддался! Ничего мне так не хочется, как избавиться от этого ошейника. Кажется, это – худшее, что со мной случилось.
– Нет, забирай. Я поставлю на девчонке свое клеймо, чтобы закрепить право собственности.
Последние слова становятся для меня холодным душем.
Клеймо? Что за кошмарное место! Кто позволил людям поступать так с другими людьми?..
– Бивара, сакеру, – произносит Эликс.
По его приказу обруч раскрывается. Эликс хватает его и срывает с моей шеи. Мне бы попрощаться с этим орудием пытки облегченным вздохом, но, кажется, я уже лишилась способности что-либо чувствовать. Эти люди обращаются со мной так, словно мое тело мне не принадлежит.
– Теперь она свободна, – напоминает некроманту Эликс. – Запри ее скорее, иначе сбежит.
– Скрофа!
– Ли? Сосана? – хрипит человек-кабан.
Он приближается к хозяину, угодливо горбясь. Чудовищная карикатура на покорного слугу!
– Отведи девчонку в пустую камеру. В пустую, понял? Кажется, одна еще осталась рядом с камерой того вора.
– Илаали, Сосана.
Скрофа подходит и хватает меня за руку. В отчаянии озираюсь на Маргуля, но догрон угрюмо смотрит себе под ноги. Мы поднимаемся по ступенькам и входим в святилище.
Попав после яркого света в полутьму, я сначала слепну. Когда, наконец, ко мне возвращается зрение, я теряю дар речи.
Я представляла себе кошмарное логовище, безумный хаос: тела повешенных на мясницких крюках, страшные трупы в формалине, окровавленный операционный стол, пилы, молотки, скальпели… Вместо всего этого взору предстает исполненная благородного покоя пещера Гразиэля с несчетными нишами и колоннами – готический собор, да и только. Посередине центрального нефа[3] зияет круглое отверстие, в него льется яркий свет. Под отверстием – такой же круглый бассейн с водой. Стоящее в зените солнце отражается от неподвижной воды, рассыпая вокруг мерцающие лучи. Пол вокруг бассейна выложен разноцветной мозаикой, напоминающей ту, что я видела в разрушенном храме посреди пустыни.
Мне хочется задержаться, погрузить обветренные руки в согретую солнцем воду. После этого было бы славно устроиться в одном из кожаных кресел, стоящих в проходе слева, и уйти с головой в мир книг из огромного шкафа, занимающего целую стену. Но Скрофа не намерен устраивать для меня экскурсию. Чувствуя, что я упираюсь, он с недовольным ворчанием усиливает хватку.
Но мне хоть бы что. Задирая голову, пытаюсь понять, кто и как зажигает свет в огромных свисающих с потолка люстрах. Человек-кабан по-свинячьи хрюкает и сильно меня трясет. Он что, плечо мне собирается вывихнуть? После этого он меняет тактику: то подталкивает меня вперед, то тянет за собой в проход справа.
Мы минуем строй колонн и попадаем в темный коридор. Потолок здесь низкий, после простора главного зала создается давящее ощущение.
Вижу ряд тюремных камер. В них кто-то заперт. Это все, что мне удается разглядеть, потому что чем дальше мы идем, тем темнее становится. При приближении к камерам раздается рычание и дьявольский смех. В глубине виднеется открытая дверь, туда Скрофа меня и толкает. Сняв с пояса связку ключей, человек-кабан захлопывает за мной дверь, запирает замок и бредет прочь, не оглядываясь.
Я не знаю, как поступить. Взбунтоваться или покориться? Все происходящее – верх несправедливости. Хочется упасть и разреветься, но, кажется, слез у меня не осталось – все выплакала. Человеческое во мне растрачено, я рухнула на низшую ступень, хоть на четвереньки становись. Приходится довериться инстинкту. В приступе ярости я с воплем кидаюсь на решетку и трясу ее, пинаю ногами. Отказываюсь сидеть взаперти! Никогда больше не буду невольницей!
Увы, вмурованная в камень решетка не собирается поддаваться.
– Тсс…
Я вздрагиваю.
Слева от меня раздается какое-то шевеление. Что там? Не могу разглядеть.
– Простите, что прерываю демонстрацию вашего мятежного духа, но не могу не заметить, что вы новенькая в этом… узилище.
Мне трудно разглядеть говорящего. Лучше быть настороже, мало ли, кто это… Вдруг один из вурдалаков, о которых обмолвился Гразиэль? Не зная, кто мой собеседник, воздерживаюсь от ответа.
– Прошу прощения, я не представился, – продолжает узник благородным голосом. – Меня зовут Элифас.
Его изящный аристократический выговор настолько не соответствует этому мрачному месту и всем обстоятельствам, что я даже не сразу понимаю, на каком языке он говорит. Он ведет себя свободно, как при непринужденной светской беседе, а я…
Зрение привыкает к полутьме, теперь могу лучше его рассмотреть. Взъерошенные рыжие волосы, одежда цвета пустыни – человек как человек. Взгляд хитроватый, оценивающий.
Вспоминаю, что Гразиэль обмолвился о «воре».
– Вы говорите на моем языке? Понимаете меня? Как у вас с головой?
Рано ему еще доверять, поэтому задаю встречный вопрос:
– Это вы – вор?
– Какое облегчение! – театрально восклицает он. – Я уже боялся, что вы глухонемая или дурочка, потому и молчите.
– Итак? – не отступаю я. – Кто вы такой?
– Элифас Финеас, – снова представляется он с подобием реверанса. – Первопроходец, исследователь диких земель и первый историк Красной пустыни. А вы кто?
– Всего лишь рабыня, переданная из рук в руки.
– Можно осведомиться о вашей фамилии? – вежливо спрашивает он.
– Фамилия? У меня и имени-то нет. Лучше не спрашивайте.
Его убеждает мой безапелляционный тон. Он разглядывает меня, почесывая бровь.