– Ничего не поделаешь… Удобства ради я стану называть вас Сагой. Так звали мою бабушку. Симпатичная была особа, но со строгим характером. Надеюсь, вы окажетесь на высоте.
Меня переполняют подозрения, но все-таки я делаю шажок в его сторону. Куда он клонит? Что он задумал, этот «вор»?
– Это в каком же смысле? На высоте чего?
– Ну и вопрос! Я жду, что вы сообразите, как нам совершить побег, разумеется!
Я смотрю на своего соседа с широко разинутым ртом.
Да он помешанный! От таких надо держаться подальше. Отхожу от решетки и молча сажусь у каменной стены. Лучше не поощрять его безумие.
От камня тянет холодом, и мои руны начинают разогреваться, источая слабое красноватое свечение.
– Черт возьми! – доносится от решетки, на которой по-прежнему висит Элифас. – Эти ваши письмена… – Он достает из кармана бежевой куртки блокнотик и начинает в нем чиркать. – Надо же, как интересно!
Безразлично пожимаю плечами. Этот излюбленный жест догронов наводит меня на мысль о Маргуле. Здесь, в неволе, мне трудно будет сдержать свое обещание. Сейчас бы лучше всего уснуть, отдохнуть от неприглядной реальности и восстановить силы. Но тело, похоже, к этому не готово.
Элифас несколько минут занимается писаниной, потом прячет блокнот и карандаш в один из многочисленных карманов куртки и с задумчивым видом, сложив руки на груди, принимается расхаживать по своей камере.
Мой сосед тот еще модник. Одежда у него пыльная, но видно, хорошего качества, стильная. Рубашка в тон куртки, матерчатые брючки заправлены в кожаные сапоги. Все его облачение, как и волосы, повторяет цветом окраску песка. Несомненно, этот человек подготовился к путешествию по пустыне. Я ломаю голову, как он угодил в тюремную камеру.
– Почему я?
Он прерывает кружение по камере и опять подходит к разделяющей нас решетке. Я добилась его внимания.
– Все камеры заняты. Почему вы предлагаете побег именно мне? Это проверка?
– Ничуть не бывало.
Он оглядывается и указывает широким жестом на остальные камеры в ряду.
– Не уверен, что вы успели разглядеть других узников. Они не так разговорчивы, как мы с вами.
– То есть?
– Это вурдалаки и какие-то еще помеси.
– Я не знаю, кто такие вурдалаки.
Он с видом знатока поднимает палец.
– Это большая прореха в вашей культуре, милочка. Видите ли, вурдалаки – это существа человекоподобные, выбирающиеся из нор только по ночам и питающиеся кровью и свежей плотью. Перемещаются стаями и нападают на одиночек.
– Подождите… Вампиры, что ли?
– А вот и нет! У вампиров есть мозги, которых вурдалаки напрочь лишены. Кроме того, вурдалаки нападают на все, что движется. Им все равно, кто перед ними – человек, животное, лишь бы кровь была теплой. В этом смысле они – противоположность вампирам, тем подавай людей.
Так в этом мире водятся кровососы… Мало мне людоедов, драконов и песчаных червей! Пантеон монстров богат, ничего не скажешь. Так себе местечко.
– Вы хотите сказать, что в камере рядом с вашей сидит вурдалак?
– Совершенно верно, – спокойно отвечает Элифас. – Только это дамы, вурдалакши. Целых четыре штуки. Пока они сидят смирно, потому что снаружи еще светло. Но после захода солнца они пробудятся от летаргии и снова попытаются пролезть через прутья решетки и укусить меня. Говорю же, с мозгами у них беда.
– Как вы умудряетесь сохранять такое спокойствие?
– Я философ. В этой ситуации страх совершенно не помог бы. Лучше сосредоточиться на поставленной задаче.
– На побеге?
– Похвальная цепкость! Ну, так что же? Каково ваше решение? Вы согласны?
Согласна на все что угодно, лишь бы не гнить в этой камере! Я не вполне поняла, что собой представляет Гразиэль, мой новый хозяин, но и того, что я уже знаю, хватает с лихвой. Достаточно почтительности, которую к нему проявляет Эликс. Гадкий колдун разрывается между страхом и алчностью. Некромант – крупный клиент, иначе Эликс не пустился бы в путешествие к его обиталищу.
– Да!
Элифас довольно кивает. Потом опять достает блокнот и садится в угол писать.
– Еще один вопрос, мадемуазель Сага. Каким талантом или умением, полезным мне на данном этапе моего плана, вы обладаете?
Вот зараза. Ладно, думай, в чем твоя ценность?
Неужели ни в чем?
Приходится смотреть правде в глаза: я ничего не умею.
За одним исключением…
– У меня получается выживать! – выпаливаю я.
Элифас указывает на меня карандашом.
– Это то, что нужно. Я предпочитаю спутника, цепляющегося за жизнь. Это обязательное условие успешного бегства. Как насчет вашей татуировки? Эти руны наверняка имеют силу.
Я вкратце объясняю Элифасу назначение рун. Он впечатлен. А побочные эффекты? Вместо ответа пожимаю плечами. Пример догронов очень заразителен.
Мы долго молчим. Я погружаюсь в дремоту. Ничего не вижу, голова варит еле-еле.
Ощущение, что я не одна, заставляет меня очнуться. Поворачиваю голову – и вздрагиваю.
Надо мной стоит Гразиэль.
Явился ко мне в камеру и пялится, заложив руки за спину. Его лицо тонет в темноте, что у него на уме, не разобрать. Полагаю, он размышляет над моей участью. Представляю ли я интерес для его опытов или лучше скормить меня вурдалакшам?
Так ничего и не сказав, некромант отворачивается и уходит. Вытягиваю шею, чтобы проследить, что он точно ушел.
В центре храма горит свет, там накрыт стол на две персоны. Я вижу сквозь разделяющую нас шеренгу колонн Эликса, сидящего перед тарелкой и тянущего из бокала что-то зеленое. Гразиэль садится напротив него и возвращается к беседе, которую, видимо, прервал, чтобы сходить взглянуть на меня. Отчетливо слышу их голоса, разносящиеся ненавязчивым эхом.
– Говоришь, у нее чистая кровь? – осведомляется некромант.
– На сто процентов. Без малейшей примеси магии. Настоящая находка!
– Поразительно! Я проверю ее и сообщу тебе, хочу ли еще таких, как она. Может, закажу еще пару-тройку на следующий раз, если она подойдет.
Я брежу или они замышляют торговлю детьми? А все по моей вине! Если бы мне удалось вспомнить, как я угодила в лапы к Эликсу, то их планы, возможно, удалось бы сорвать. Копаюсь в своей скудной памяти, изо всех сил стараясь выудить оттуда хоть какое-то прошлое – но нет, там один густой туман. Я забыла все на свете.
Внезапно замечаю догрона. Прижавшись к решетке, пытаюсь понять, кто это. Судя по телосложению, Маргуль. Он нацепил фартук и несет супницу. Поставил ее на стол, наполняет тарелки колдунов. Те приступают к еде.
– Объедение! – восклицает Гразиэль. – Ты непревзойденный кулинар, дружище догрон! Без тебя мне не обойтись.
– Нарукмик, Сосана, – почтительно отвечает Маргуль.
– А все же невероятно, как чудовищу, питающемуся сырым мясом, удается так сносно стряпать! – вторит некроманту Эликс.
– Чудовища – мои фирменные изделия, – хвастается Гразиэль.
– Хочу поднять тост за ваше мастерство!
Я до боли в пальцах впиваюсь в решетку. Доносится запах пищи. Я вспоминаю, что голодна, желудок возмущенно урчит.
– Терпение, терпение, – бормочет у меня за спиной Элифас. – Пусть обжираются, пусть чокаются. Наше время еще придет.
Я оборачиваюсь и прижимаюсь к решетке спиной. Сосед по-прежнему сидит в своем углу, вид у него отрешенный. Я беру с него пример и стараюсь отвлечься от плывущих ароматов.
Но обонянию не прикажешь. Я то и дело оглядываюсь и делаю попытки привлечь внимание Маргуля. Увы, он слишком далеко, к тому же поглощен ролью повара и по совместительству официанта. На полпути между камерами и столом колдунов сидит, прижавшись брюхом к колонне, Скрофа. Он довольствуется тем, что ему кидают колдуны: костями, сырными корками, очистками. Человек-кабан все это мигом сжирает, омерзительно чавкая.
Когда колдуны переходят к десерту, неподалеку раздается рычание, и я забываю о голоде.
– Просыпаются наши подружки, – объясняет Элифас.
Из камеры слева от него доносится шум. Там, похоже, заперты дикие звери. Внезапно на решетку бросается тощая фигура, к ней присоединяются еще три. Это существа среднего роста с серой кожей, изможденными лицами, безволосыми черепами. У них плавные движения, они легко переходят с четверенек в прямую стойку и обратно.
Одна просовывает руку между решетками и царапает пустоту, отделяющую ее от Элифаса. Кисть у вурдалакши четырехпалая, ногти длинные и черные, скорее даже когти. Большие черные глаза, тонкий нос, рот усеян страшными клыками. Все по очереди пытаются зацепить Элифаса и меня.
– Они как мы, – догадываюсь я, опускаясь на колени, чтобы лучше их разглядеть. – Изголодались!
– Но есть разница: они видят в нас не товарищей по неволе, а лакомую добычу.
– Они умеют разговаривать? Вы пытались с ними заговорить?
Пережив первоначальный шок, я готова сострадать вурдалакшам. Я так проголодалась, что понимаю их состояние. Если бы в соседнюю камеру принесли гамбургер с жареной картошкой, я бы сделала все, чтобы дотянуться до еды, – да я пол рыла бы, лишь бы насытиться! Как ни отвратителен нам враг, не мешает вникнуть в его положение.
– Пытаться с ними говорить? – недоумевает Элифас. – Вот еще! Они – дикие звери.
– То же говорят о догронах. А на самом деле они – друзья.
– Те два мастодонта – ваши друзья? Вы меня поражаете, юная девица. Вы не так просты, как мне казалось.
Утвердительно киваю, сознательно пропуская мимо ушей конец фразы. Комплимент или осуждение? Я подхожу к решетке между нашими с Элифасом камерами.
– Послушайте! – тихо зову я. – Мадам вурдалакши!
Одна, наиболее крупная из четырех, тут же на меня оборачивается. Она в клетке самая спокойная; можно подумать, что на остальных лежит повинность охотиться и кормить ее. Она прижимается лицом к решетке со своей стороны, просовывает голову между двумя прутьями. Несмотря на расстояние, меня пугает взгляд ее черных глаз. Я чувствую себя мышью перед большой кошкой. Не слишком ли я рискую? Мысль, казавшаяся разумной всего несколько минут назад, теперь выглядит сомнительной.