– У меня неприятное чувство… Я не перестану быть человеком?
Он улыбается и откидывает со лба волосы, чтобы внимательно посмотреть на меня.
– Уже то, что ты задаешь такой вопрос, доказывает, что это тебе не грозит. Ты всегда будешь собой. Просто в тебе прибавится кошачьего, а в Сие – человеческого.
Обнадежившись, ускоряю шаг. День проходит спокойно. Наш отряд теперь работает как хорошо смазанный мотор. Вечером мы рассаживаемся вокруг костра, разведенного неподалеку от горной речки, через которую мы переходили за день раз пять.
После ужина Элифас, грея пальцы о кружку с горячим чаем, предлагает побаловать нас какой-нибудь из известных ему легенд. Он напоминает, что у него передо мной должок – увлекательный рассказ. Я хлопаю в ладоши, но выдвигаю условие: пусть расскажет о себе.
– Зачем? – удивляется наш скромник. – Какой в этом интерес?
Остальные молчат, но по их внимательным взглядам я вижу, что они меня поддерживают. Человеку, умеющему в одиночку выживать в пустыне и не попадаться некроманту, определенно есть что рассказать.
– Мне интересно, кто он, Элифас Финеас из семейства Галлор, – настаиваю я, целясь пальцем ему в грудь.
Он вздыхает, ворошит палкой угли в костре и начинает…
– Родился я, как все вы знаете, в Йолин-Анхе. Я младший сын Галлоров, принадлежащих к Великим Семействам, основавшим город. В школу я никогда не ходил, у нас были домашние учителя. Оба мои брата – они значительно старше меня – уже занимались семейными делами. Обе старшие сестры считали меня безмозглым сопляком. Я рос одиночкой в окружении книг. Обожал читать о приключениях путешественников на полюса, пренебрегающих всеми опасностями ради встреч с неведомыми племенами. У моих родителей были старые книги об Йолин-Анхе. Город был гораздо интереснее, чем казался. Я умирал от желания побывать в кварталах, описанных на этих страницах, но мне запрещалось покидать Верхний город. Все, что мне оставалось, – развивать свое воображение.
Но период грез закончился, когда мать решила, что мне пора начать приносить пользу семье. Из соображений семейного престижа меня определили в императорскую армию. Началось мое военное образование: я осваивал бег, единоборства, верховую езду, фехтование, военную стратегию и снова единоборства. – Элифас качает головой. – Как видите, в моей жизни нет ничего увлекательного, никому она не интересна.
– Продолжайте! – требую я, не обращая внимания на его умоляющий взгляд.
Не знаю, что меня заставляет его понукать. Наверное, желание разобраться, кто такой на самом деле этот модник-мастер на все руки. Я догадываюсь, что внешность обманчива и что за его изящной небрежностью и тягой к скитаниям кроется что-то иное.
Он отодвигается от костра, теперь его лица не разглядеть, только в глазах по-прежнему отражается танец пламени.
– Что ж, у нас необыкновенная группа, я всем вам доверяю. А главное, я в долгу перед вами, милая Сага, тем более что вы делите с нами все лишения. Только учтите, того, что вы сейчас услышите, никто не знает, в том числе мои родные, слышавшие совсем другую версию событий. – Элифас вздыхает. – Дальнейшая моя история далеко не так забавна…
Дождавшись, чтобы все обратились в слух, он продолжает:
– Когда мне было десять лет, меня похитили. Я был в конюшне, бинтовал ногу лошади, и вдруг некто в черном ударил меня чем-то по голове, заткнул кляпом рот, крепко связал и бросил в повозку с сеном. Полчаса я трясся почти без чувств по ухабистой дороге, а потом меня втолкнули в темный сырой полуподвал. Единственным источником света там служило узкое окошко под потолком. Как только меня развязали, я принялся орать – и опять схлопотал по голове. Мой обидчик был загорелым здоровяком со сломанным носом. Он молча поднялся по лестнице и запер дверь.
Собрав силы, я стал дергать дверь, но, конечно, напрасно. Тогда я принялся за окно, в котором мелькали ноги прохожих. Я надрывался от крика, силясь привлечь их внимание, – все бесполезно. Сломанный Нос вырвал у меня из-под ног ящик и исколотил до полусмерти.
Очнулся я от выплеснутого мне на голову ведра холодной воды. Надо мной стояли двое: Сломанный Нос и разодетый в пух и прах незнакомец, чьи руки все были унизаны кольцами, хотя рукам этим, похоже, привычнее было бить, чем ласкать. Он мягко стелил, но, видно, насилие было ему куда привычнее. Настоящий медведь, прикинувшийся ягненком. На одном ящике он разложил бумагу, чернильницу, перо, на другом – хлеб с курицей и одеяло. Они предложили сделку: мне будет что есть и чем укрываться, если я послушно напишу под диктовку письмо.
Я немедленно согласился. Как еще я мог поступить? Слишком силен был испуг, чтобы артачиться. Письмо было не к моим родителям, а к братьям. Разодетый требовал, чтобы они ушли с некоего рынка, о котором я впервые слышал. Выполните наши требования – и мы выпустим вашего братишку. Медведь прочел мои каракули, пригляделся к подписи, довольно потрепал меня по голове и был таков. Как только дверь закрылась, я набросился на еду, а потом уснул на полу, замотавшись в ветхое одеяло – отныне единственную мою драгоценность. Засыпая, я улыбался до ушей.
Моей неволе не было конца. Раз в день Сломанный Нос швырял мне с лестницы ломти хлеба и плесневелые сухари. Изредка он расщедривался даже на фрукты. Так прошло две недели. У меня живот прилип к хребту, ввалились щеки. Сколько я ни блуждал по своей темнице, разжился всего-навсего длинным плотницким гвоздем, который опасливо спрятал в карман.
Потом Человек-Медведь вернулся и заставил меня написать второе письмо. В тот раз предложений у него не было, и он был очень зол. Завершив диктовку, он поспешно скрылся.
Я снова стал ждать.
Когда спустя неделю он появился в третий раз, я понял, что мои братья не уступают шантажу. Очередное письмо предназначалось уже моим родителям. Это было откровенное требование выкупа. Он сделал ножом надрез на моей правой ладони и велел приложить руку к бумаге – расписаться кровью.
Мать и отец меня любили и, конечно, должны были заплатить.
Однако Человека-Медведя след простыл. Шли дни. Сломанный Нос наведывался ко мне все реже: через день, даже через три. Я превратился в обузу. От слабости я перестал считать дни, все время спал и вставал только крайним усилием воли. Как-то раз, проснувшись, я осознал, что конец близок: я отсюда уже не выйду. Либо родители заплатили Медведю, и тот сбежал, махнув на все рукой, либо моя семейка принесла меня в жертву своей алчности. Так или иначе, ждать появления Сломанного Носа больше не приходилось. Я был обречен на смерть.
Засыпая, я зажал в кулаке гвоздь, свое единственное оружие, как якорь, которым я еще цеплялся за жизнь.
Шли часы. Когда Сломанный Нос открыл дверь, я был наготове. Я метнулся к нему, но был так слаб, что рухнул к его ногам. Он со смехом отвесил мне несколько пинков. Я схватил его левой рукой за лодыжку, он нагнулся, чтобы меня отцепить, и тогда я что было силенок всадил свой гвоздь.
Мое орудие мести со страшным звуком вонзилось ему в глаз. Он с ревом схватился за кровоточащую глазницу. Я воспользовался моментом и выскользнул в коридор. В глубине виднелась открытая дверь, я устремился туда.
Оказавшись на улице, я ослеп от света. Голова кружилась, за спиной раздавались вопли раненого. Не раздумывая, я бросился вперед. Я отчаянно вилял между прохожими и разносчиками. Я превратился в дикого зверя, вырвавшегося на свободу после месяца в неволе.
Наконец, ноги у меня подкосились, и я рухнул в каком-то темном углу. Там я дождался ночи. Сломанный Нос не появлялся. Неподалеку рылась в куче отбросов бродячая собака. Призом за ее старания стала кость с остатками мяса. Когда собака затрусила прочь с добычей, я принялся рыться в отбросах вместо нее. Проходившая мимо женщина, сжалившись, дала мне кусок сыра, и я расплакался от благодарности.
Кое-как утолив голод, я задумался. Судя по плачевному состоянию улиц, вокруг были трущобы. Сам я был отталкивающе грязен: свалявшиеся патлы на голове, лохмотья вместо одежды, босые ноги, руки в коросте и в запекшейся крови. Я провел в своем углу остаток ночи – первой за много недель на свободе.
Утром вернулся голод, во сто крат более сильный. Я стал слоняться по рынку, истекая слюной и близкий к обмороку от запахов всевозможной снеди и жареного мяса. Выглядел я как бродяга, и продавцы гнали меня прочь. Но я твердо решил, что не сдамся. Больше часа я наблюдал за одним продавцом фруктов и заметил, что, отдавая сдачу, он становится невнимателен. Воспользовавшись таким моментом, я украл целый плод манго. Я наслаждался своей добычей под прилавком, не зная, что меня засекли. Я уже обсасывал косточку, когда мне на плечо легла тяжелая рука.
Поймавший меня парень имел такой заурядный вид, что запомнить его было невозможно. Речь без всякого выражения, средний рост, лет двадцать, не красавец и не урод. Я ждал, что он меня поколотит, но Кикуват оказался одним из опытнейших воришек во всем городе, увидевшем во мне соперника. По моей одежде, пусть и превратившейся в лохмотья, он догадался, что я выходец из зажиточной семьи. Мой ум, проворство и тонкие пальцы – все указывало на предрасположенность к искусству фокусника, такому полезному при краже. Мешала разве что моя бросавшаяся в глаза рыжая шевелюра.
Кикуват предложил мне крышу над головой и накормил. Его дружелюбный взгляд был счастливым утешением после пережитого. Вместо одного дня я провел с ним целых два года. Я больше не думал о родных и не сомневался, что ими я прочно забыт. У искусного вора было несколько учеников, промышлявших по всему городу. Они относились ко мне по-братски и делились премудростями воровского ремесла, а Кикуват добавлял ювелирные тонкости: как взламывать замки, отводить колдовство, лазить по стенам, становиться невидимкой. Я мало-помалу расширял свою территорию и добивался значительных успехов. Я был неуловим. Чтобы оставаться незаметным, я каждое утро мазал волосы сажей.
Все кончилось в тот день, когда я выпотрошил карманы не тому человеку. Дело было в сезон дождей, на город обрушился ливень, смывший с моих волос сажу. Я толкнул в деловом квартале мужчину и стянул у него карманные часы. На мою беду, жертва ходила в сопровождении охранника, которого я не замети