– Аниакувик! – рычит он. – Тебе было велено не высовываться, а ты вон что вытворяешь.
– Я отсюда ни ногой! – лепечу я, так и не отлипнув от стены. – Строго, как вы наказывали.
– А кто высунул наружу нос? – Он тычет пальцем в оставшийся под иллюминатором табурет. – Твое счастье, что мне было чем расплатиться с Грюж-Каркассом, иначе мне осталось бы одно – пожертвовать тобой.
– Он настоящий? – спрашиваю я колдуна, уже отвернувшегося и готового уйти.
Эликс снова смотрит на меня, строго хмуря брови.
– Я про людоеда, – уточняю я на случай, если он не понял. – Неужели настоящий?
– Вот ведь дурень! Ясное дело, людоед – он людоед и есть, а ты что думал? Что все мы тут притворяемся? Да, он питается человечиной, как и вся его порода. Знаю, ты явился из мира невежд, но больше не смей раздражать меня такими вопросами! Заруби себе на носу: колдовство, руны и людоеды су-ще-ству-ют. Хватит корчить из себя недоумка, сынок. Отнеси-ка этот зверинец ко мне в кабинет и принимайся драить полы. Не выношу, когда мои невольники прохлаждаются без дела. Атии!
Я повинуюсь, больше ни о чем не спрашивая. Бегу вверх по лестнице, по коридору, вниз по лестнице с другой стороны. Под стойкой, куда я возвращаю животных, стоят две новые клетки. В одной нахохлилась белоснежная птица, похожая на чайку, в другой большая черепаха, втянувшая голову в панцирь. Интересно, сколько еще зверья соберет здесь колдун? Пять питомцев уже многовато. Я вытаскиваю из-под свитера обезьяну и насильно, не обращая внимания на ее визгливые возражения, сажаю в клетку. Намеренно избегая отчаянных взглядов зверей, я с тяжелым сердцем покидаю кабинет, чтобы приступить к обязанностям обыкновенной рабыни.
Это я-то, дерзко мечтавшая стать ученицей мага!
Я еложу мокрой шваброй по палубе, а у самой мозги раскалились. Сколько ни силюсь, никак не вспомню, как угодила к колдуну. Годы, месяцы, дни, предшествовавшие прошлой ночи, вязнут в сплошном тумане. Зато произошедшее после помню до боли. Руны, колдун, догроны, людоед – все вращается вокруг колдовства. Недаром сам Эликс мне напомнил, что мы с ним принадлежим к разным мирам.
Я задираю голову и дышу что есть мочи свежим речным воздухом. Баржа медленно плывет по реке, берега которой покрыты густым лесом. Вдали розовеет небо, надрываются птицы, значит, из-за леса вот-вот выкатится солнце. Честно говоря, меня вовсе не смущает неведомое. Природа и медленное движение баржи действуют на меня умиротворяюще. Желтеющая растительность на берегах указывает на время года. Каштаны гнутся от гроздьев оранжевых плодов, плакучие ивы любуются своими желтыми отражениями в спокойной воде. В высокой траве прогибается от росы кружевная паутина. В утреннем холоде я выдыхаю пар, из ведра с теплой водой, стоящего рядом с рубкой, пар и подавно валит столбом. Сафр, несущий вахту у штурвала, не сводит глаз с горизонта. Маргуль возится на корме – водит туда-сюда валиком, размазывая черную краску.
Куча мешков под синим брезентом на носу баржи мешает домыть палубу. Стоит мне, поддавшись любопытству, прикоснуться к одному мешку, как Сафр кричит:
– Савипангитук! Не трогай!
– Что там? – интересуюсь я со всей доступной мне наивностью.
Я отлично знаю, что эти мешки перетащил на баржу Грюж-Каркасс. Дорого бы я дала за то, чтобы выяснить, что у людоеда за товар. Сафр внимательно смотрит на меня, склонив набок голову, потом отвечает, окутанный серным дымом:
– Нага. Тебе лучше не знать.
– А я хочу, скажи.
– Тогда давай играть. Я говорю, ты угадывай.
Я радостно киваю и жду.
– Что ест людоед? – начинает Сафр.
– Легкий вопрос! Мясо.
– Ли. Какое мясо?
– Думаю, всякое. Для него нет разницы.
Откуда я знаю, можно ли верить сказкам? Например, я не слыхала, чтобы у людоедов было пристрастие к острому.
– Этот хуже всех. Недаром его зовут Грюж-Каркасс. Он не хочет мяса нерсут, животных с четырьмя ногами. Ему подавай свежее мясо двуногих. Ну что, догадалась?
– Людей, что ли? – лепечу я.
– Правильно, – подтверждает догрон. – Когда он съел все мясо, что осталось?
– Фу!.. – И я начинаю перечислять: – Одежда, обувь, кожа… кости?
Сафр молча смотрит на меня красными глазами. Мне трудно в это поверить. Я сглатываю и испуганно кошусь на кучу мешков под брезентом.
– Ты хочешь сказать, что эти мешки набиты человечьими костями?
Догрон с улыбкой кивает. Мне страшно, а ему смешно.
– Я говорил, лучше тебе не знать. Теперь ты знаешь – и что? Тебе лучше? Нага. Грюж-Каркасс пожирает мясо, оставляет кости и продает их Хозяину.
– Но зачем?.. – в ужасе недоумеваю я. – Зачем они ему?
Сафр становится серьезным.
– Илали. Вот так. Такая у Хозяина работа. Пикиниаро серратк. Собиратель магии. Всюду собирать, продавать другим колдунам.
– Собиратель магии… – повторяю я задумчиво. – Вот оно что… Все равно не понимаю. Какая в костях магия?
Сафра медленно обволакивает новое облако дыма с запахом серы. Чувствую, его терпение на исходе.
– Много вопросов. Опасно. Я говорю, ты молчишь. Конец, не задавать вопросов.
Я киваю. Он начинает объяснять, но слов не хватает, тогда он зовет на подмогу брата. Тот оставляет свой валик и с вопросительным видом подходит к нам.
– Килингуипунга сулинек, Сулитси, – обращается к нему Сафр на своем гортанном наречии. – Окарук иввит.
Маргуль явно недоволен. Он трясет головой, хочет отказать, но все же уступает старшему брату. Бросает на меня сердитый взгляд, что-то бормочет – не иначе, бранится. А потом принимается поразительно внятно объяснять на моем языке:
– Кости не волшебные. Это просто кости. Но немного колдовства в них все-таки есть, потому что они часть людей. Когда колдуны смешивают их с чем-то еще, может родиться могучая волшебная сила. Вот так. Теперь ты перестанешь задавать вопросы, ли? Хозяину не нравятся любопытные. Так что прекрати и доделывай свою работу.
Сафр, не глядя на меня, кивает. Я добилась, чего хотела. Больше он сегодня ничего не скажет.
– Спасибо, Маргуль, спасибо, Сафр, – смиренно благодарю их я и ухожу со своим окутанным паром ведром на другой борт.
Теперь мне понятнее, зачем Эликс ходит на барже. Так можно хорошо загрузиться и плыть себе, не привлекая ничьего внимания, по течению. Не думаю, что торговля человеческими костями – законный промысел, не говоря о рабовладении и похищении домашних животных.
Когда я заканчиваю драить палубу, солнце уже стоит высоко. При всей усталости мне не хочется на боковую. Догадываюсь, что организм сбился с ритма. Пока что у меня не было времени вернуться в свою каюту. Еще неизвестно, кстати, можно ли мне так поступить. Чтобы не привлечь к себе внимания и не получить новое задание, просто сажусь на палубу, привалившись к стене рубки. Догроны по-прежнему при деле: Сафр держит штурвал, Маргуль что-то мастерит. Если кто-то на барже и лоботрясничает, так это Эликс, не вылезающий из трюма.
– Эй, сурусик!
Раскатистый рык Сафра пробуждает меня от дремоты, в которую я все же погрузилась. Вскакиваю, плохо соображая, что к чему.
– Как ты меня назвал?
– Сурусик, так называют таких, как ты, – объясняет Сафр, не отпуская рукоятки штурвала. – Сейчас будет шлюз. Поможешь Маргулю. Поглядим, какой из тебя юнга.
Берега по курсу почти смыкаются, впереди вырастает какой-то город. Сафр направляет баржу в обложенный камнем коридор справа. Для такой длинной посудины это непростой маневр, но рулевой знает свое дело. Поборов течение, мы заходим в узкий канал. Берега угрожающе сближаются. Впереди высокие ворота. Маргуль, нахлобучивший на голову широкую фуражку, скрывающую лицо, подзывает к себе.
Пока баржа скользит между открытыми створками шлюза, догрон объясняет мою задачу. Я должна, идя вдоль борта, сбрасывать приготовленные им буи – «подушки», которые помешают нам притереться к причалу.
Стоит корме миновать ворота шлюза, как Сафр подает сигнал. Я сбрасываю буи, Маргуль тем временем перепрыгивает на причал и крепит швартовочный канат. Ворота шлюза закрываются, лохань, где мы заперты, начинает наполняться водой. Причал метр за метром уходит вниз – это поднимается уровень воды. Вокруг ни души, все происходит автоматически.
Наконец, вода перестает прибывать, впереди открываются новые створки, приглашающие нас в следующий канал. Маргуль отвязывает баржу, я затягиваю буи обратно на борт, Сафр понемногу прибавляет ход. Теперь баржа скользит посреди города: набережные по обеим сторонам усажены желтеющими деревьями, за ними высятся дома. Изредка появляется бегун, кто-то выгуливает собачку. Ни на меня, ни на невиданных матросов, управляющих баржей, никто не обращает внимания. Я ловлю момент, чтобы понежиться на утреннем солнышке. Как ни странно, Маргулю хочется того же: догрон усаживается рядом.
Сначала он молчит. Мы просто сидим бок о бок, дружно провожая глазами пролетающего над баржей голубя и напряженно вслушиваясь в далекий собачий лай. Серный дух выдержать нелегко, а так компания вполне приятная. Я испытываю облегчение: в его обществе мне спокойно.
– Хозяин не знает, что ты девочка? – шепотом спрашивает догрон, не глядя на меня.
Недоуменно гляжу на него. Секунду назад мне казалось, что он дремлет, прикрыв козырьком глаза. Он принимает мое молчание за утвердительный ответ и продолжает:
– И не надо. Мы с Сафром сразу догадались, потому тебя и невзлюбили. От девчонок одни проблемы. Но ты ничего, не хуже мальчишки.
От этих его слов я морщусь, но ничего не отвечаю.
– Да, ты смелая и упорная, как мальчишка, – объясняет Маргуль – Это хорошо.
– Как вы узнали? – интересуюсь я, подражая его заговорщическому тону.
– Запахи очень выразительны. Чего только не расскажут! Но Хозяину невдомек. Носы людей и колдунов никуда не годятся.
– Вы должны и дальше притворяться, что считаете меня мальчиком. Ворон говорил, это очень важно.
– Говорящий ворон? – удивляется Маргуль.
– Я видела его во сне. Он был белоснежный.