Я испугалась и немедленно начала использовать эту историю, потому что она явным образом демонстрировала сразу два момента: неокрепший детский организм (да и любой другой в общем-то) может убить даже алкоголь, не говоря уже о чем-то посерьезнее; внушенный ребенку страх перед родителями может привести к смерти.
Выбранная мною честность и откровенность в общении с детьми – даже на такие сложные темы – играла мне на руку. Вот видите, сказала я детям, мы никогда не знаем, как именно наш организм отреагирует на то, чему мы его подвергаем, так что даже самая невинная на первый взгляд шалость может привести к летальному исходу. А еще, добавляла я, страх за поступки – ничто перед глазами смерти. Как бы ни было страшно за то, что ты совершил, важно все отбросить и помочь другу. Мне важно было дать детям инструкции на такие случаи, чтобы в ответственный жизненный момент они сделали правильный выбор.
И да, когда Гриша спросил, можно ли ему позвать друзей к нам домой, когда я буду на даче, я разрешила, уточнив, понимает ли он, что делать, если вдруг кому-то из друзей станет плохо. Вернувшись домой, я увидела чистую квартиру (она такой чистой до моего отъезда не была – значит, было что убирать) с постиранной кухонной скатертью (значит, кому-то все-таки было не очень хорошо). Да, и запасы энтеросгеля поубавились – значит, пригодилось чудо-средство.
Ключевой момент в моей тактике – знание. Я предпочитаю знать всю правду, чтобы вовремя суметь отреагировать и помочь, чем успокаивать себя тем, что ничего не происходит, и не быть готовой к последствиям.
Разумеется, это мое поведение вышло мне боком. Однажды Гриша поехал на ночевку к своему другу. А на следующий день он мне позвонил и грустным голосом поведал, что произошел скандал, и он вынужден вернуться домой. Я испугалась. Ты жив, спрашиваю? Да, говорит. Здоров? Да. Вы что-то выпили и вас застукали родители? Нет, говорит, но примерно. А потом мне позвонила мама Гришиного друга и, предварив рассказ заверениями, что в их семье к такому не привыкли, рассказала, что случилось страшное. Я испугалась снова. Сердце забилось, руки похолодели. Оказалось, что под подушкой у сына мама нашла электронную сигарету. Вы не представляете, как мне полегчало. Я предполагала самое страшное, а тут электронная сигарета. Для семьи, где все, связанное с курением, было под запретом, такое событие по понятным причинам стало шоком и скандалом. Дело быстро разрешилось, потому что Гриша немедленно признал, что сигарета его, так что беспокоиться не о чем. Предполагаю, что наши семейные традиции стали таким же шоком для семьи Гришиного друга, как и обнаруженная под подушкой сына сигарета. Тогда я поняла, что, пожалуй, слишком либеральна. Но повторю, для меня было важнее знать, чтобы смочь обезопасить ребенка, чем не знать, убеждая себя, что МОЙ СЫН НИКОГДА И НИ ЗА ЧТО.
Но открытость и честность мои, конечно, соседствовали с наивностью. Я почему-то думала, что если брошу курить, то дети немедленно увидят, как мне было плохо до того и как хорошо теперь, и тут же выявят причинно-следственную связь. Мне и правда стало уже плохо от курения, появился предательский утренний кашель, не было толком аппетита. И я легко бросила. И правда стала чувствовать себя намного лучше, ходить стало легче, еда стала вкуснее, и сразу же стало непонятно, зачем же столько лет я себя травила. Я радостно делилась с детьми своими ощущениями, призывая не повторять моих ошибок. Сработало ли это? Судя по всему, нет.
А еще я оказалась не очень готова к своей же открытости. Если ты честна с детьми и просишь их о том же, будь к этому готова. Но не тут-то было. На словах и в мыслях все легко, а когда тебе звонит твой пятнадцатилетний сын и рассказывает, что они прекрасно отдыхают у друга на даче и пьют вкусное пиво, ты невольно съеживаешься, мысленно умоляя: нет, не надо, пожалуйста, я не хочу знать, что ты уже такой взрослый, ведь ты мой маленький мальчик! Но разве не этого я добивалась? Именно этого. Поэтому обратного пути нет – знать, слушать, слышать и не отмахиваться от правды – какой бы она ни была. Так безопаснее и для меня, и для детей.
А осознавать, что мои дети могут курить и пить, что они не выдуманные идеальные дети, а живые люди со своими слабостями, – с этой правдой я как-нибудь справлюсь.
«Хочу покрасить волосы в красный, синий и зеленый»
У моей школьной подружки Ирки всегда были длинные волосы. Очень длинные, по попу. И всю нашу с ней школьную жизнь я слушала ее нытье про эти ее волосы: и как они ей надоели, и как она замучилась их сушить после мытья, и как уже достало ее их заплетать. Так постригись, говорю. Нет, мама не дает. Вот эту вот картину под рабочим названием «Мама не дает» я себе каждый раз представляла как мультик: вот Ирка сидит в кресле у парикмахера, он уже заносит над ее головой ножницы, и тут врывается в кадр ее мама, Тамара Анатольевна, и как супермен летит наперерез этим ножницам, чтобы не дать извергу совершить страшное – лишить ее дочь красоты. Да, Иркина мама так и говорила всегда: «Не дам тебе лишить себя красоты. Мало у кого такие густые, красивые, шелковистые волосы, береги их и показывай всем на радость». Вот Ирка и показывала эту красоту – сжав зубы и терпеливо ожидая момента, когда она уже вырвется из-под опеки мамы.
А еще Ирка очень хотела проколоть себе уши и носить красивые мамины сережки. Но на этот счет у родителей была возрастная отметка – вот вырастешь, тогда и проколешь уши, а пока не нужно тебе это все. Когда наступит этот славный момент, отдельно не оговаривалось. Что сделала Ирка? Договорилась с нашей подружкой Машкой, которая прямо во дворе, на детсадовской площадке, проколола ей уши какой-то огромной иглой. Хорошо хоть водкой промокнула. Болело это все, загноилось, потом прошло – Ирка была счастлива. Правда, все время приходилось шифроваться: дома она сережки снимала, а надевала уже в лифте, когда отправлялась в школу.
Мы встретились с Иркой случайно, спустя пять лет после выпуска из школы – я ее не сразу узнала. Это была веселая, я бы сказала, дерзкая девчонка с озорной короткой стрижкой. А еще с пирсингом в носу и татуировкой на запястье. Ого, говорю, а где же твои косы? «Отрезала их сразу же после поступления в университет, да здравствует свобода!» – рассказала подружка, и стало понятно, что я просто не вижу всех проявлений свободы на ее теле. Казалось, что Ирка теперь хочет наверстать упущенное, попробовать на себе все, что только можно – и что она могла бы попробовать и раньше, если бы родители позволили.
Уже став матерью, я часто вспоминала Ирку с этой ее стрижкой и пирсингом – меня пугала это пружина, которая немедленно выстрелила, как только родительское давление ослабло. А еще я все время вспоминала Машку с ее страшной иглой во дворе – ведь всегда найдется такая Машка, которая «поможет» моему ребенку исполнить мечту?
Во втором классе Гришка захотел покрасить волосы. Креативно так покрасить, радикально, в несколько цветов. Каким, спрашиваем, ты хочешь быть? Ярким, говорит. Хочу красный, синий, зеленый цвета. Было понятно, что смотреться такая прическа будет довольно химической, не говоря уже о повреждении волос. Какой у нас, у родителей, был выбор? Мы могли объяснить, что это будет некрасиво, что краска быстро начнет смываться и волосы примут непередаваемый серо-буро-зеленый окрас, что такая краска вредит волосам, они станут сухими и ломкими – да и вообще в школе будут недовольны таким вызывающим видом. Все это тебе нужно? А теперь представьте восьмилетнего ребенка, который на все эти аргументы ответит: «Да, вы правы, зачем мне на все это идти, не стоит оно того, не хочу я больше красить волосы». Ага, как же. Мы решили дать ему возможность попробовать и ощутить на себе, что из всего этого выйдет.
Покрасили Гришку отлично, он был в восторге, у нас рябило в глазах – в общем, все были счастливы. А через неделю наш креативный сын начал жаловаться, что надоели ему все своими вопросами, что устал объяснять, зачем так покрасился – устал Гришка от популярности своей. Это было неожиданно для нас – так быстро и не очень задорого нам удалось объяснить ему простую истину: привлечь к себе внимание не сложно, но лучше это делать самим собой, своими личными качествами, а не внешним видом. Еще через неделю нас вызвали в школу, чтобы обсудить внешний вид ребенка. Я струсила и не пошла, разговаривать пошел муж. Дискуссия получилась короткой и тезисной: да, у школы правила, но ребенок имеет право на самовыражение, и мы всегда на его стороне. Еще через неделю Гришка пришел к нам со словами «С меня хватит» и был таков – в смысле, отвели мы его в парикмахерскую и всю цветную красоту состригли. Но, кстати, продемонстрировали ему наглядно еще кое-что важное: мы всегда на его стороне и будем отстаивать его интересы.
С тех пор вопросов по поводу экспериментов со своей внешностью не было. Хотя вот недавно семнадцатилетний Мишка – с темного цвета волосами с легким рыжим оттенком – заявил, что хотел бы все-таки стать белокурым. О, это моя любимая и на себе не раз опробованная тема: как мечта темноволосых красавиц и красавцев стать белокурыми быстро разбивается о непрофессиональные руки, которые красят их головы в изумительный яичный оттенок. Рассказываю все это Мишке и вижу в его глазах тот самый озорной огонек, который был у меня самой в его возрасте. Яичный оттенок? Ну и что, я хочу попробовать. Сожгут волосы? Ну и что, заново отрастут. Я хочу попробовать это на себе – вот о чем мне сразу сказали его глаза. В голове эти мечты сразу обрели форму цифр: сначала осветлить, потом, возможно, еще раз осветлить, потом затонировать – никак не меньше десяти тысяч рублей. Через неделю уже покажутся его темные корни, через две недели он все это сострижет. Готова ли я выбросить десять тысяч рублей, чтобы дать своему сыну возможность попробовать? Да, готова, и больше всего для того, чтобы он не решился на такие эксперименты лет так в тридцать пять. Пусть лучше в семнадцать лет походит яичным красавцем, чем в тридцать пять, будучи уже взрослым дядькой, он вдруг решит попробовать на себе ярко-синий цвет. Хотя…