На улице мимо них проехал загруженный мешками с песком грузовик. Томас внимательно посмотрел ему вслед.
– Они строят баррикады, чтобы защитить Мадрид от франкистов.
Вдалеке послышались выстрелы. Сала вздрогнула. Томас взял ее за руку.
– Пошли!
Когда они поднялись по лестнице старого дома, Салу охватила смертельная усталость. Ей отчаянно хотелось отложить встречу, которую она столько раз представляла за последние годы. Что ей делать, когда они окажутся друг напротив друга? Как отреагирует ее мать, кто заговорит первым? Или они будут молчать? Они должны обняться? Возможно, все получится ужасно неловко. Сала уже думала повернуть назад, когда дверь тихо открылась. Перед ней стояла Иза.
– Почему вы так долго? Заходите.
Она с улыбкой взяла Салу за руку и ввела в огромную, пустую прихожую. Позднее Сала заметила, что ее взгляд упал сначала на голые лампочки, свисающие с желто-коричневого потолка. Она неуверенно отвела глаза от испытующего взгляда матери, контрастирующего с сердечностью в ее голосе.
– Вы уже поели? У меня были кое-какие дела, на готовку не осталось времени, к тому же Томас делает это гораздо лучше меня. Как прошла поездка? Что вы сегодня видели? Но прежде всего расскажи мне, что нового? Твой отец плохо пишет письма, когда речь идет о повседневном.
Сала снова ощутила этот спокойный, пронизывающий взгляд. Она словно оказалась на экзамене. Томас накрывал на стол. В столовой тоже свисали с потолка лампочки в патронах. Скатерти, как она привыкла дома, не было – посуду и приборы раскладывали прямо на длинном старом деревянном столе, во главе которого заняла место Иза. Она была миниатюрнее и изящнее дочери, и сразу с аппетитом принялась за еду. Краем глаза она наблюдала за Салой, которая поспешно проглотила несколько кусочков.
– Каждый кусок нужно пережевывать тридцать восемь раз. Так ты останешься молодой даже в старости. – Иза сделала глоток белого вина. – Это для кровообращения. Низкое давление хорошо для сердца, но плохо для чердака, – она показала на голову.
Когда Сала рассказывала о впечатлениях прошедшего дня под пристальным взглядом матери, ей казалось, что ее фразы произносит кто-то другой. Держи себя в руках, приказывала себе она, но слова сами слетали с губ. Сала подумала, что не узнала бы мать, если бы встретила ее на улице, и чуть не запнулась на следующем предложении.
Продолжая болтать, она чувствовала, что все сильнее отдаляется от матери. На противоположной стороне стола сидел чужой человек, красивая женщина. Ее мать. Несколько раз Сале показалось, что она видит орла, который постоянно отрывает от нее своим клювом маленькие кусочки и добросовестно жует. Каждый кусочек – тридцать восемь раз.
– Кажется, мне нехорошо, – пробормотала Сала. У нее закружилась голова.
Уже почти стемнело, когда она увидела сквозь полуприкрытые веки очертания матери, ускользнувшей за дверь. Немного позже послышался гул голосов. По старому паркету затопали ноги, из-под двери заполз тяжелый запах еды. Кто-то захлопал в ладоши. Сала услышала мягкий, странно вкрадчивый голос.
– Гитлер поддержит Франко вооружением, это мы давно узнали от наших посредников. Возможно, Муссолини поступит так же, тогда у нас будет фашистский фронт из трех разных государств. Против них выступают большевики Сталина, которые, возможно, поддержат республику, только чтобы насолить Гитлеру и Муссолини, и тогда все перейдет в войну между фашизмом и коммунизмом. И черт его знает, чем это кончится. Но уж точно не синдикалистскими профсоюзами, как планировала НКТ[12]. Это не избавление от государственной власти, за которое мы, бригадисты, хотели бороться вместе с НКТ. Так мы будем следовать не словам Бакунина, а сталинскому карманному марксизму, который – в этом нет никаких сомнений – станет лишь новой формой эксплуатации рабочих. Власть останется у государства, а государством в данном случае является Сталин, и снова один человек или небольшая привилегированная группа подчинят государство своей воле и используют свою монополию власти для подавления любого сопротивления.
После речи началась безумная неразбериха. Сала попыталась представить оратора. В ее воображении возник маленький, круглый человечек лет тридцати. Она представила, как сейчас, после долгой речи, вернувшей его в славное боевое прошлое, он вытирает пот со лба и падает в свое кресло. Он родом из крестьянской семьи, которая, как он постоянно подчеркивал, уже со второй половины XIX века инстинктивно придерживалась анархистских идеалов деревенского самоуправления.
– Уже тогда мои прадеды боролись против знатных землевладельцев, не позволяя себя эксплуатировать. Они защищали коллективизм и равенство, сражались с приватизацией участка земли, которая грозила всей деревне.
Сала услышала, как он вдруг снова вскочил. «Интересно, какие у него руки, – размышляла она. – Возможно, маленькие и пухлые». Он подскочил, чтобы снова добиться внимания. Она закрыла глаза, прислушиваясь к его голосу, который начал дрожать от пафоса.
– Дорогие друзья! Дорогие бойцы! Не забывайте, что анархизм в нашей стране успешно практиковался еще нашими предками. Введение капиталистического землевладения подорвало наши деревни изнутри. Мы собственными глазами видим, как человека лишают власти и выбрасывают прочь. Капиталисты заменяют человека машинами, которые делают работу быстрее и эффективнее. Они делят его на части, потому что целиком он им больше не нужен, им нужны только его руки, его пальцы или то, что еще взбредет им в голову. В конце концов – а это их цель, даже не сомневайтесь, – они избавятся от него целиком, от работающего человека, так же как убили все человеческое в себе самих.
В уединении комнаты Сала с любопытством представляла созданный ею же образ этого человека. «Он не особо привлекателен, – думала она. – И вряд ли интеллигентен, судя по не слишком изысканным интонациям его болтовни». Но в его голосе слышалось воодушевление, он явно верил в правоту своего дела. Речь звучала совершенно иначе, чем в Германии выступления нацистов, азарт которых начал ее захватывать, выжигать жизнь холодным огнем.
– Антонио, мой друг, ты восхитителен, но сентиментальный урок истории, который ты провел нам с таким волнением, ничего не меняет. Твои республиканские дружки, чье одобрение ты пытался завоевать столь банальной речью, плевать хотели на маленького, толстого деревенщину, которым ты всегда для них останешься.
«Ха, – подумала Сала, – маленький и толстый, так и знала».
– Нам не нужны мастера самовосхваления, нам нужно лучшее оружие, а не ржавые ружья. Нам не нужны твои пылкие речи. Мы, интернациональная бригада, отважны – куда отважнее проклятых отрядов Франко. Мы боремся не за какое-нибудь красивое прошлое, мы боремся за будущее. У нас бывает лишь один сбой – сбой наших винтовок, которым давно пора на свалку. Если у тебя есть решение проблемы, говори, если есть винтовка – давай, а свои плаксивые речи прибереги для какого-нибудь другого места.
Сала выпрямилась в кровати. Голос, такой решительный и мужественный, принадлежал ее маленькой упорной матери. Эта решительная женщина была ей незнакома. Стало тихо. Сала услышала треск кресел. Кто-то встал.
– Глубокоуважаемая товарищ донья Изабелла, – снова заговорил маленький толстяк, которого ее мать называла именем Антонио.
– Донья Изабелла… – на этом он запнулся.
– Избавьте меня от этого жеманства.
– Что вы себе позволяете, донья Изабелла!
– Что ты себе позволяешь, изолгавшаяся деревенщина! – По рядам пробежал шепот. – Что тебе вообще здесь нужно? Кто тебя пригласил? Тебе не стыдно за битву под Толедо? Как ты вообще смеешь сидеть с нами за одним столом и болтать об общих целях? Наши друзья потерпели в Толедо унизительное поражение, потому что ты поставил им оружие, которое, видимо, достал из-под козьих задниц в хлеву своей любимой деревни. Радуйся, что мы сохранили тебе жизнь. Из-за тебя жены лишились мужей, а дети стали сиротами, и ты смеешь являться сюда и нести чушь про Бакунина или Маркса, хотя не читал ни строчки их трудов. Как и весь твой сброд.
– Вы ошибаетесь, уважаемая, очень ошибаетесь. Ха! Очередное доказательство вашей еврейской враждебности, вашей лживости, – его голос снова задрожал. – Ха, да я целиком прочитал все ранние работы Маркса и его новаторский труд, да, «Капитал», вот так, мои друзья! Я наполнил ими свой мозг, как тугое вымя козы.
– Но ничего не понял, ничего не понял! Можешь даже не стараться, разум не имеет ничего общего с титьками твоей козы!
– Мои друзья, мои друзья… Э… э…
– Мээээ, мээээ, мээээ, мээээ, – Иза изобразила козу под звонкий хохот гостей.
На следующее утро, когда Сала проснулась, было еще темно. Она осторожно потянула ноющие конечности. Во рту ощущался неприятный привкус. В сгибе локтя Сала обнаружила синяк. Похоже, кто-то сделал ей укол. Она в Мадриде, в квартире своей матери. Пахло лекарствами. На прикроватном столике стоял стакан воды, рядом с ним – открытый пузырек таблеток. В висках стучало. Сала больше не помнила, как она здесь оказалась. Осторожно сдвинув одеяло, она опустила ноги на деревянный пол.
Приподняв занавески, Сала увидела залитую солнцем улицу, по которой деловито сновали люди. Был день. Она открыла французское окно и вдохнула воздух раннего лета. В отдалении послышался грохот трамвая, запахло дегтем и асфальтом. В дверь постучали.
– Как ты? – подошла к ней мать.
Она казалась не такой сильной, как вчера. Страх Салы улетучился. Вместо этого она просияла. Она кинулась к Изе с распростертыми объятиями и больше не отпускала.
– Что случилось? – неуверенно спросила она, заметив, как бледна ее мать.
– Ты неожиданно упала без чувств со стула.
Сала заметила под глазами матери следы бессонной ночи.
– Часто у тебя такое бывает? – Они вместе сели на кровать.
– Нет. В первый раз. Я…
Сала почувствовала неуверенность, но не могла понять почему.