Водопроводную воду давали три раза в день: с шести до девяти утра, с двенадцати до трех дня и с шести до девяти вечера.
На большее водонапорная башня в дальней части лагеря была не способна. За это время тысячи женщин должны были успеть вымыть себя, свое белье и посуду. Остатками воды отмывали бараки – долгое и утомительное занятие.
В день каждой женщине выделялось четверть литра кофе. Те, кто не привез ни стакана, ни чашки, обходились пустыми консервными банками. Из еды каждый день давали два ломтя хлеба, на обед – водянистый суп с рисом и неудобоваримым нутом и иногда – крошечный кусочек мяса, зачастую несъедобный, зеленого или серого цвета. Никаких овощей, и тем более никаких фруктов. В редких случаях – картофель или помидоры на ужин.
Вечером Сабина снова приступила к обязанностям ответственной за барак. К спискам. «Каждый день что-нибудь новое», – монотонно вздыхали все вокруг. На этот раз снова собирали личные данные: имя, фамилия, место и дата рождения, семейное положение, профессия, последнее место проживания во Франции. На шестьдесят женщин начальство лагеря выделило тридцать минут. Затем последовали другие списки. Спрашивали про возраст и про религию – католицизм, протестантство, иудейство. Составляли списки женщин, у которых есть родственники во Франции или которые обеспечивали себя самостоятельно, женщин, которые хотели вернуться в Германию, трудоспособных, больных, слабых, душевнобольных, больных туберкулезом. Списки терялись, и все начиналось сначала.
Вечером пошел дождь. С тех пор как ее схватили, Салу мучил тяжелый запор. Тупая давящая боль охватывала живот до самой груди. Сала открыла дверь барака, чтобы вдохнуть наконец прохладный, влажный воздух. Днем температура доходила до 50 градусов. Потрескавшаяся глина начала размокать. Переступив через порог, Сала поскользнулась и упала в грязь.
– Dans la boue.
Сала расхохоталась, услышав за спиной голос Мими.
– Осторожнее! – крикнула ей новая подруга и зажала нос.
Сала попыталась выпрямиться. Ее руки быстро увязли в размокшей грязи по самые локти. Она снова рассмеялась. В детстве, в Берлине, она называла это кашей. Ей вспомнились коровьи лепешки на швейцарских лугах Асконы. В двадцатых годах, когда она снова приехала туда с отцом, ей нравилось голыми ногами вставать на пахнущие травой и коровами кучи и подпрыгивать, чтобы полностью ощутить их тепло. Но сейчас влажный ветер приносил вовсе не аромат швейцарских гор, а невыносимую вонь. Вся глина была перемешана с мочой и экскрементами. Сале стало дурно. И как назло, ей срочно понадобилось в туалет. Она скорчила гримасу, весело подмигнула Мими и неуклюже поковыляла в наступающую тьму. На полпути горные цепи исчезли в черноте ночи. Цветастая неразбериха дня сменилась пеленой тишины, бараки растворились в небытии. Город-призрак. Одинокий. Покинутый. Безутешный. Разгулявшийся ветер швырял ей в лицо капли дождя. Сала попыталась сориентироваться. Все казалось одинаковым. Она вообще пошла в правильном направлении? Внутри все сжалось, и Сала испугалась, что скоро не выдержит давления. Она снова поскользнулась. Снова упала на землю. Может, просто сдаться прямо сейчас? Она и так вся в грязи и промокла насквозь. Какая уже разница? Перед ней лежали фекалии. Подступающая дурнота сдавила горло, но плакать не получалось. Тяжело дыша, Сала прошептала:
– Мама.
Потом еще:
– Мама, мама.
Она скорчилась от боли в холодной грязи. И увидела Отто в приемной семье, где его били по лицу испачканными пеленками. Маленького мальчика. Худого и беспомощного. Гнев охватил Салу теплой волной, и она резким толчком вырвалось из жижи. Дрожа, встала на ноги. Вдалеке тускло мерцал сквозь темноту слабый свет. Возможно, лампа уборной.
– Давай! Вперед! Твоего достоинства они отнять не смогут.
Вернувшись в барак, Сала повалилась на тюфяк и уставилась в деревянный потолок. Сквозь рубероид просачивались капли дождя. Чего она ждала? Слез? Освобождения? Завтра нужно будет постирать платье, она не снимала его уже четыре дня.
Первые солнечные лучи проникали сквозь щели ее нового дома. Сала вскочила и открыла люк над своим тюфяком. Сколько сейчас может быть времени? Половина пятого? Половина шестого? Несколько часов сна, первые за последние два дня. Она удивлялась, что еще стоит на ногах. «Тем не менее я жива», – торжествовала Сала под щебетание проснувшихся птиц. Она подумала об Отто и представила, как он сидит в маленькой пекарне в Берлине рядом с кафе «Канцлер» и кусает переполненную клубничным джемом булочку, а потом дерзко подмигивает продавщице, когда та протягивает ему через прилавок кулек с крошками. Сала тихо взяла платье, камень, блузку и чистое нижнее белье на смену и выскользнула из барака. Она хотела первой оказаться в уборной и первой – у корыта. Теперь она будет делать так каждый день, чтобы избежать споров за лучшие места с другими девушками. Непрерывная болтовня действовала ей на нервы. Хуже всех были попрошайки. Они неустанно жаловались всем вокруг на свои несчастья, пока какая-нибудь добрая душа не делилась с ними тем немногим, что имела.
Из-за угла вышла надзирательница. Они столкнулись в длинном узком проходе между бараками. Стоит надеяться, по лагерю не запрещено ходить в такое раннее время. «Нужно просто спокойно пройти мимо, – сказала себе Сала, – не опускать взгляд, смотреть ей прямо в глаза». Они приблизились друг к другу. Еще несколько метров. Казалось, сердце Салы вот-вот выпрыгнет из груди. Она приготовилась. Если женщина попытается ей что-нибудь сделать, придется защищаться. Их разделяли два шага. Теперь.
– Bonjour, Mademoiselle[30].
Надзирательница улыбнулась. Короткой, но дружелюбной, почти подбадривающей улыбкой. Сала оцепенела от изумления. Или она улыбнулась в ответ? Да, только получилась не улыбка, а скорее гримаса. Она оказалась такой же глупой, такой же эгоцентричной, как все здешние женщины. За кратчайшее время она утратила простейшие признаки принадлежности к человеческой цивилизации. И теперь чувствовала себя, словно немецкий танк, ползущий по незнакомой области. Она ответила? Видимо, нет, в лучшем случае сдержанно кивнула. Сале захотелось обернуться, побежать следом за девушкой. Та была молодой и красивой, и издалека ее походка напоминала уверенные шаги типичной парижанки, что прогуливается мимо бутиков, не обращая внимания на их кричащие витрины. В глазах этой молодой француженки Сала на короткое мгновение стала ни полунемкой, ни полуеврейкой, ни кем-то, разделенным на части, а просто человеком.
На обратной дороге все женщины, медленно заполняющие лагерь, вдруг показались ей красивыми и дружелюбными. Она периодически останавливалась, чтобы завязать короткую беседу. И за несколько метров пути узнала о лагере все самое важное. Через несколько бараков от них поселили писательницу Теу Штернхейм, жену знаменитого драматурга. Еще в лагерь привезли нескольких известных актрис, танцовщиц, музыкантов, субреток, и где-то был барак искусства. Там проводились представления кабаре, планировались спектакли, концерты и выставки. Еще немного она здесь продержится. А потом… «Ну, уж найдется что-нибудь получше смерти», – думала Сала, наблюдая, как драный петух гордо прохаживается по соседнему участку, не обращая ни малейшего внимания на окружающих.
Мими беспрепятственно перемещалась между участками. Однажды Сала видела, как она прошла на мужской участок, дружелюбно кивнув постовому, и исчезла в одном из бараков. Еще у нее всегда было вдоволь еды – здесь паштет, там банка джема, свежий багет, сыр. Мими щедро делилась всем с Салой, которая старалась не думать, откуда ее подруга брала еду.
– На следующей неделе в бараке G будет концерт, – весело сообщила жующая Мими.
Профессиональные музыканты будут играть классическую музыку, только немецкую – возможно, Сала знает названия произведений. Мими показала записку – своеобразную программку. Все организуется в честь немецкой делегации, которая посетит лагерь после обеда.
После обеда Мими познакомила ее с Альфредом Натаном. Ей удалось без особых сложностей вывести Салу на мужской участок. Ее подруга актриса, а не то, что он подумал, объяснила она глуповато улыбавшемуся охраннику, когда Сала дерзко прошла мимо.
– У тебя есть опыт выступления в кабаре? – Натан без обиняков обратился к ней на «ты», с наслаждением пыхтя самокруткой возле барака.
– Нет, – призналась Сала, – но я с детства мечтаю стать актрисой.
– Кого же ты хочешь сыграть?
– Всех. Луизу, Эболи, Амалию, Жанну…
– Господи, только истеричек Шиллера?
– Нет, еще Гретхен.
– Вот как? А какая у тебя религия?
– Не понимаю…
– Ну, ты еврейка?
– Не совсем…
– Не совсем что?
– Ни то ни другое.
– Ах вот как, пытаешься усидеть на двух стульях, бедное, прекрасное дитя.
Сала не знала, что ответить. Она смущенно рассмеялась.
– Я спрошу Эрнста. Он задумал поставить целого «Валленштейна», звучит, скорее, как жест отчаяния, но в любом случае лучше, чем считать мух.
Сала изумленно бросилась ему на шею.
– О да, я могла бы сыграть Теклу, – сказала она и воодушевленно процитировала: «Смотреть спектакль жизни веселее, когда мы клад в своей душе лелеем».
Альфред печально улыбнулся.
– Девиз постановок Эрнста скорее такой: «По дому нашему зловещий дух бредет, и скоро наш последний час грядет». Я посмотрю, что можно сделать, но думаю, все роли уже заняты профессионалами. В крайнем случае, согласишься на что-то другое?
– Что угодно, – без колебаний ответила Сала.
– Договорились, – он с улыбкой протянул ей руку.
Альфред оказался прав, роль Теклы, как и все остальные, была уже занята. При условии, что она поможет с оформлением спектакля, Сала периодически участвовала в пробах, проходивших в бараке. Дни стали пролетать незаметно. Она восхищенно наблюдала, как актеры, несмотря на холод и голод, болезни и слабость, вкладывают в процесс все свои силы, и это помогает пережить происходящее как им са