Когда Сала открыла дверь, было тихо. Дети сидели на полу. Ада повернулась к матери спиной. Они дружно играли. Только Хуанита и Диего видели угрожающий молчаливый взгляд Ады.
Родители Мерседес были самыми крупными скотоводами в Аргентине. Чтобы объехать их владения не хватило бы и недели. Они были безмерно богаты. Но совершенно этим не кичились. Отец общался грубовато, но сердечно, мать жила замкнуто. По некоторым намекам Сала поняла: она давно начала свой путь во тьму, и последовать за ней не мог никто.
Появляясь на крупных семейных мероприятиях, она всегда выглядела ухоженной, дружелюбно кивала, но почти не говорила – только «добрый вечер» или «очень рада вас видеть». Как оказалось, у нее последняя стадия деменции.
Утром, когда они собирались уехать из города, чтобы провести неделю на ферме родителей Мерседес, пришло письмо от Отто. Сала провела весь день в спешке, делать все приходилось быстро. Она смотрела за детьми, собирала их вещи и игрушки в большие чемоданы «Луи Виттон», примеряла платья Мерседес, которые та отдала ей для праздничных вечеров на ферме. В такой суматохе Сале не удалось найти спокойной минуты, чтобы прочитать открытку от Отто, которую передал ей слуга Августо, из деликатности запечатав в конверт. Целый день Сала носила открытку у сердца. И наконец, когда оркестр заиграл печальное танго и гости начали танцевать, она отыскала укромный уголок.
Сала вскрыла конверт и пробежала взглядом по немногочисленным строчкам. Внутри все похолодело. Голову пронзила резкая боль, словно кто-то схватил ее за затылок и встряхнул. Она попыталась освободиться, вырваться. Не может быть. Это не Отто. Он бы такого не написал. Письмо оказалось безжалостным и холодным. Она перечитывала его снова и снова. И чем чаще читала, тем меньше понимала значения слов, словно с каждым разом они разрушались, словно буквы менялись местами по собственной воле, противясь написанному. Эти слова не могли принадлежать человеку, которого она любила сильнее всех. Слова хотели обмануть ее, одурачить, будто Отто – мужчина, за которого она выйдет замуж, с которым хочет построить здесь совместную жизнь – совсем другой, чем она всегда считала. Они заявляли ей черным по белому, что этот человек, этот Отто, больше не представляет с ней совместной жизни даже после выхода на свободу, что ему не нужен ее ребенок и что он стал другим.
Сала побежала в туалет умыть заплаканное лицо. Из коридора на нее выпрыгнул Герман. Он рассмеялся звонко, как мальчишка, победивший при игре в прятки. Он был пьян, отчего вел себя еще наглее обычного. Очевидно, к отказам он не привык. Он считал себя не просто богатым, талантливым и привлекательным, а прямо-таки неотразимым. Его манеры балансировали между юношеской игривостью и мужским нахальством. Теряя равновесие, Герман становился инфантильным или брутальным. Сала с трудом от него ускользнула. Она возмущенно выбежала по лестнице в парк, споткнулась на террасе, сломала каблук, сняла туфли и выбежала в освещенную факелами ночь. Она бежала и бежала, пока огромное владение за ее спиной не превратилось в море огней. Наконец она изнуренно опустилась на землю.
Она не знала, сколько так пролежала, пока вдруг не услышала в траве шуршание босых ног. Шелест платья заставил ее вскочить. Рядом с ней опустилась Мерседес. Сала изумленно выпрямилась. Ее глаза сияли под светом полной луны, на лице блеснуло мимолетное пламя. Мерседес принесла бутылку. Она повернула и с мягким хлопком вытащила пробку. Шампанское полилось в бокалы. Мерседес молча протянула один Сале. Сала чокнулась с ней и одним глотком выпила содержимое.
Воздух еще хранил тепло. Земля была мягкой и немного влажной. Они медленно начали говорить. Рассказывать о своих жизнях. О разочарованиях и новых надеждах. Они смеялись над предсказуемостью мужчин, поражались, ругались и плакали над тем, что мужчинам все равно удавалось их ранить.
Они говорили о матерях и своем страхе повторить их судьбу. Удивлялись сходству своих отцов, уникальных мужчин, совсем не похожих на остальных. Задавались вопросом, почему их матери обходились с их отцами с такой бездумной жестокостью, почему отдалились от них, несмотря на юношескую любовь, и не стали ли причиной этого охлаждения они, их дочери. Обе согласились, что не испытывают ненависти к родителям – лишь растущее отчуждение, от которого задыхались в детстве. Они говорили о близнецах, и Сала рассказала про рождение Ады и потерю второго ребенка.
Мерседес протянула ей горящую сигарету, пустая бутылка покатилась с холма. Сала чувствовала глубокую грусть, медленно сгустившуюся над ней, как тяжелые облака. И пока эти облака окутывали их, накрывая, словно колокол, рука Мерседес скользнула к ее ладони, обхватила пальцы. Их головы соприкоснулись, Сала почувствовала что-то теплое, мягкое и влажное на своих закрытых глазах, скулах, губах, что-то проникло к ней в рот и коснулось языка, а рука тем временем поползла вверх по ее колену, пока Сала не открылась. Пошел мелкий дождь. У нее потемнело перед глазами.
Когда Сала проснулась, она лежала на траве одна. Вдали слышались крики чибисов. В утренней тишине ржали лошади. На востоке поднимающееся солнце дарило облакам красное сияние. Ветер принес кваканье лягушек.
43
– Какая фамилия была у второй жены дедушки? Ноль?
– Нет, он женился на ней лишь незадолго до смерти, чтобы ее обеспечить. Ее звали Венчер, Дора Венчер. Когда ты приедешь? Тебя не было целую вечность.
Я пробормотал короткое извинение, что-то про работу и семью, и поспешил закончить разговор. Мне хотелось как можно скорее ввести имя Доры в поисковую строку. К собственному изумлению, я наткнулся на книгу о своем дедушке и его брате, Германе Ноле. «Жизнь в тени». Имелся в виду мой дед, который только в преклонном возрасте, уже в ГДР, немного вышел из тени своего брата, профессора педагогики Гёттингенского университета.
Я записал имя автора – Петер Дудек, исследователь педагогики, который преподавал в качестве экстраординарного профессора в Университете Гете во Франкфурте. Он провел для книги подробное исследование. Многое основывалось на рассказах моей матери. Как и принято в научных исследованиях, я нашел в дополнении список источников, а главное, узнал, что в Берлинской академии наук хранится наследие моего деда. Следующие три месяца я проводил все свободное время в читальном зале академии на Кохштрассе. Мне удалось отыскать старые тексты деда – психоанализ, проекты педагогических реформ, которые его брат Герман ловко выдавал за свои, я узнал много нового об отношениях бабушки и дедушки, которые писали друг другу письма на каждое Рождество и на все дни рождения, всегда с сердечным приветом Томасу и от Томаса. Я делал заметки и копии, приносил все домой, перечитывал снова и снова, пока человек между строк не обрел образ. Однажды я наткнулся на конверт с письмами моей матери из Аргентины. И с волнением пробежал глазами по, как мне показалось, в вечной спешке написанным строкам. Здесь было все, что я искал. Мои сомнения в откровенности ее рассказов подтверждались с каждой буквой. Я читал потрясающую историю молодой женщины, многократно отвергнутой, которая уехала как можно дальше от родины и пыталась встать на ноги, но постоянно проваливалась снова. Полная сомнений, полная тоски, полная страха. Она не прижилась у Макса и Цеси, почувствовав: ей и ее ребенку не рады. В последующие годы это ощущение периодически обострялось снова. Постоянные скитания, растущее с годами и опытом отчуждение, падение темпераментной женщины в зияющую темную пропасть – похожую судьбу разделили многие в ее поколении. Я увидел картину развития депрессии, возможно, отчаяния, поздние этапы которых наблюдал ребенком и подростком, пока не начал копировать ее, как поступали в похожей ситуации все дети – так они пытались понять своих молчаливых матерей, пока им на грудь не опускалось черное чудовище, мешающее дышать.
Если оглянуться назад, наверное, можно сказать: преступления моей матери заключались в том, что она была женщиной и еврейкой. А подготовленные обществом наказания до сих пор продолжают жить в ее детях.
Страна, о которой моя мать всегда говорила с сияющим видом, осталась для меня чужой. Бывало, я останавливался перед турбюро и думал зайти, но каждый раз решал этого не делать. Почему? Не знаю. Аргентина осталась неисследованным континентом, отбрасывающим тень на историю семьи. Почему туда сбежала моя мать? Ее письма ответа не дали. Думаю, она сама не решалась затрагивать эту тему. Ей приходилось нелегко, она пыталась растить собственного ребенка и разбираться с капризами детей Мерседес. Она была молода, хотела построить новую жизнь, но наверняка чувствовала – каждый ее шаг вел в тупик. В ее письмах постоянно возникала тема недостатка самоопределения. Она снова чувствовала себя оторванным от общества изгоем, чужачкой в новой стране, которую она выбрала сама и раскрасила в такие яркие цвета, что, казалось, контуры сейчас загорятся. Она писала письмо за письмом, пытаясь уловить непостижимое, не теряя надежды, но чем больше она писала, тем яснее понимала – Отто отстраняется. Она постоянно подчеркивала: несмотря на все трудности, жизнь в Буэнос-Айресе гораздо легче, чем в Германии. «Каждое утро Ада получает бутерброд с медом, а в обед и в ужин – обычную еду. Она хорошо одета». В Германии с этим точно было бы сложнее. «Пока, – писала она, – я довольна своей судьбой, хотя несправедливо, что мне приходится справляться со всем в одиночку и в будущем ничего не изменится. Отто выразился в открытке ясно, он будет уклоняться от любой ответственности. Самое ужасное, что эти слова совершенно на него не похожи, и я постоянно со слезами упрекаю себя, что влюбилась в него, словно глупая курица».
То, что читалось в первых письмах между строк, теперь говорилось открыто. Отношения с Мерседес быстро сошли на нет. Близость породила ревность. Герман откровенно преследовал Салу, мало заботясь о слухах. Совместное существование оказалось отравлено. Ненависть, в которой росла Сала, помогала ей справляться с ежедневными неудачами, нуждой, оскорблениями, зависимостью от чужих подачек и прежде всего – неуверенностью в себе. Но вскоре стало еще хуже. В одном из писем Сала с отчаянием рассказала, что Мерседес потребовала отправить Аду в интернат. Девочка вырастет либо неудачницей, либо преступницей, это видно по глазам, по лукавому нижнему веку, – такая компания ее детям не подходит.