ала Татка. Тут ей пришло в голову, что ее собственное положение тоже не ахти и Вере все-таки получше, а ей, Татке, не позавидуешь. Вера попытается избавиться от нее, как только представится случай. И дело не только в ненависти, а еще и в деньгах, ежу понятно. Ей, Татке, принадлежит половина бизнеса, Вера — опекун, имеющий право подписи. К гадалке не ходи — ясно, что Татка лишняя на их празднике жизни. Что же делать?
Она сидела на подоконнике, окно было распахнуто — сестрице не пришло в голову навесить замок, чтобы она, Татка, не выскочила. Или поставить решетки. Всегда была дурой. А Володька лох! Она, Татка, обвела его вокруг пальца. Она усмехнулась угрюмо, вспомнив, как он метался по мегацентру, как на лице его отразилось облегчение при виде ее с дурацкой торбой из какой-то копеечной лавки…
Она сумела вырваться на полчаса и написать Шухеру. Шухер что-нибудь придумает! Эйфория сменилась страхом и неуверенностью: он не получил письма! Новый адрес, выехал из города… мало ли. А она раскатала губу. Правда, можно сбежать, выскочить через окно… а что потом? Без документов, без денег, без знакомых… Дохлый номер. Она кусала ногти и напряженно думала. Вдыхала пряный запах персидской сирени, смотрела в сад.
Светила луна, слегка ущербная, похожая на неровно отрезанный ломоть желтого сыра. Всюду была тишина — ни ветерка, ни движения. Сад спал. Дом тоже спал.
Она сидела на подоконнике, пока не посветлел край неба. Была еще ночь, но восток уже розовел, и легчайший ветерок пробежал по кустам. Татка, недолго думая, вылезла в окно и спрыгнула на клумбу. Прижалась к стене дома, прислушиваясь. Все было тихо. Присев на корточки, она ладошками заровняла следы и двинулась к окну соседней комнаты, загадав, чтобы оно было открыто.
Ее толкало любопытство, почти детское — в психушке она видела людей, потерявших память, и ей страшно хотелось рассмотреть Пашу поближе. Ей пришло в голову, что они в каком-то смысле союзники, потому что оба лишние здесь и никому не нужные. Она попыталась представить себе, как это — потерять память и ничего не помнить, повертела мысль так и сяк и отбросила — фантазии не хватило. Надо помнить, подумала она. Никогда не забуду. Никогда. Никому. Не хочу забывать. Нельзя забывать. Не дай бог потерять память. Тогда от человека ничего не остается. Пусто.
Окно Пашиной комнаты было открыто. Татка, оглянувшись, подтянулась на руках и влезла на подоконник, а оттуда осторожно соскочила на пол. Замерла, привыкая к темноте. Она услышала хриплое дыхание спящего человека. Подошла ближе, нагнулась. Руки мужчины лежали поверх одеяла. Она попыталась рассмотреть его и узнать в нем того Пашу. Борода, высокий лоб, длинные волосы… Ничего не видно, здесь темнее, чем снаружи. Володя сказал, он попал в аварию, чудом выжил. Она, Татка, тоже чудом выжила. Она ухмыльнулась, подумав, что здесь тайком ночью собрались два чуда. И что бы это значило?
Мужчина вдруг застонал, и Татка испуганно отскочила. Он попытался встать, опираясь руками о кровать, глаза его были закрыты. Упал обратно. Он что-то пробормотал, и Татка напрягла слух. Он продолжал бормотать, но ничего нельзя было разобрать. Его руки беспокойно шарили по одеялу, он с силой стискивал его и тянул, словно пытался сбросить. Татка подумала, может, разбудить, вдруг припадок? Дать воды, приподнять… что-то нужно делать! Позвать на помощь нельзя… Она нерешительно дотронулась до руки мужчины, сжала, ощутив худобу и костлявость пальцев. Он затих, и Татка перевела дух.
— Кто здесь? — вдруг сказал мужчина, напряженно вглядываясь в темную фигуру около постели.
Татка вздрогнула и не сразу ответила:
— Паша, это я, Татка. Не бойся!
— Татка? Ты кто?
— Сестра Веры, сводная. Не помнишь меня?
— Не помню. Ты здесь живешь?
— Временно.
— Временно? Почему временно? — Говорил он с трудом.
— Считай, у меня каникулы, — хмыкнула Татка.
— Ты учишься? Где?
— В дурдоме.
— Это шутка такая?
— Нет. Это длинная история. Ты правда ни фига не помнишь? Ты хоть знаешь, как тебя зовут?
— Знаю. Павел Терехин. Я попал в аварию и девять месяцев пролежал в коме.
— Даже Верку не помнишь?
— Вера моя жена…
— А дружбана Володьку?
— Мне кажется, его помню.
— А меня?
— Тебя… — Он задумался. — Тебя не помню. Расскажи.
— Тише! — вдруг прошипела Татка и метнулась к двери. Прижалась к двери и застыла на долгую минуту — показалось.
— Расскажи, — повторил мужчина.
— Нечего рассказывать. Папа встретил маму двадцать пять лет назад и бросил тетю Тамару и Верку. Потом мама уехала, и мы вернулись к ним и стали жить все вместе. — Она фыркнула. — Они меня ненавидели! Когда мне было пятнадцать, папа умер и жизнь стала вообще невыносимой. А потом я убила своего парня…
— Убила?
— Была обдолбанная, застала с какой-то бабой и… — Она цыкнула языком. — Ножом.
— Сколько же тебе было?
— Семнадцать. Знаешь, когда умер папа, я жить не хотела. Я их ненавидела! Ну и… Это было уже при тебе, вы с Веркой уже встречались. У тебя была большая белая собака, Портос… помнишь?
— Не помню. А что потом?
— Меня заперли в психушку на семь лет. Я пыталась сбежать, два раза резала вены, сидела в одиночке.
— Вера забрала тебя домой?
— Ага, щас! — Татка фыркнула. — Контора спалилась, деньги сперли. Там сейчас комиссия работает, вот нас всех и выперли. Верка ищет новую тюрьму, так что я тут ненадолго.
— Почему… ищет?
— А зачем я ей? Она опекун, прикарманила мои бабки, делиться не хочет. А ты бы на ее месте что сделал?
— Я бы отдал.
— Не смешно. Ты ни разу за семь лет не приехал ко мне. Ни разу! И Верка с тетей Тамарой не приехали. Ты бы тоже не отдал. Да я не в обиде, если бы психушка не спалилась, я бы оттуда не вылезла до смерти. И на том спасибо.
— Я тебя не проведал… ни разу?
— Я же сказала. У тебя работа, карьера, своя жизнь. А я… Ладно, проехали. Ты стонал, болит что-нибудь?
— Не болит. Что-то снилось.
— Помнишь что?
— Много зелени, река, собака, какая-то женщина.
— Незнакомая?
— Вроде незнакомая.
— Говорят, если шарахнуть током, у человека проявляется память предков. Или дать по голове. Некоторые начинают говорить на древних языках. Этого я вообще не понимаю, это получается, что оно все сидит в нас, а потом вдруг получил по тыкве и заговорил на каком-нибудь вавилонском? Как это? Если это все внутри нас, почему мы не знаем?
Мужчина издал смешок.
— Никто не знает. А что снится тебе?
— Мне снится дурдом, ну, что я снова там. Проснусь, спина мокрая, отдышаться не могу.
— Хочешь, я поговорю с Верой?
— Не надо. Я вылезла в окно, они меня запирают.
— Зачем?
— Я же псих, боятся, наверное. Чтобы не сбежала или не бросилась с ножом. Хотя куда мне бежать, ни денег, ни паспорта… Если ты скажешь, они заколотят окно, понял? И я не смогу приходить. Ты-то хоть меня не боишься?
Мужчина снова рассмеялся…
…Она сидела на краю его кровати. Оба молчали. Рассвет стал ярче, и ветерок дунул в комнату, вздыбив занавеску.
— Я пойду. — Татка поднялась. — Приду еще, если получится. А ты молчи, понял?
— Буду молчать. Приходи.
— Ладно. Надеюсь, тебя не запирают?
— Я не знаю. Мне кажется, я слышал, как щелкнул замок, но это было в первый день.
— Я попробую! — Татка сорвалась с места, бросилась к двери. Осторожно нажала на ручку, толкнула. Дверь подалась. Татка высунула голову в коридор:
— Открыта! Получается, ты можешь выходить.
— Получается, могу. Завтра я собираюсь в сад.
— Своим ходом?
— Лена отвезет. Видишь коляску? — Он кивнул на кресло на колесах в углу комнаты.
— Ага. А сам совсем-совсем никак?
— Могу, но пока не очень. Выходи тоже.
— Я бы вышла, но она думает, что я вообще не встаю…
— Ну и?..
— Пусть думает. Я буду приходить ночью, как сейчас. Всем спокойнее. — Она хмыкнула. — Пора валить, утро. Не скучай, братан!
Он смотрел, как она уселась на подоконник, крутнулась и выскользнула в окно. Бесшумно, как привидение. Вот только что была, а теперь уже нет. Закрыл глаза и попытался восстановить в памяти их разговор. Странная особа! Вера ни словом не обмолвилась, что в доме живет сестра. Володя, сиделка Лена и все, так, кажется, она сказала. Биография, однако. Убийца в семнадцать лет, психушка… Семь лет! Почему же он ни разу не навестил ее? Скотина. Похоже, они сбросили ее со счетов. Или все-таки деньги? Должно быть, то и другое. Стыдились, постарались забыть. Несчастная, никому не нужная девчонка. А что дальше?
Он вдруг сообразил, что мог расспросить ее о жене, о Володе, даже о себе самом… хоть что-то она знает? О том, что было семь лет назад.
Он попытался представить себе ее лицо и не смог. Блеск глаз, блеск зубов, короткие волосы, шепот. Интересно, они с Верой похожи? Сестры… Надо будет спросить.
Психопатка-убийца, ночной визит, тайна, недоговоренность… почему Вера ничего не сказала о ней? Нежданно-негаданно он оказался втянут в… заговор? Самый настоящий!
Он улыбнулся, вспомнив, как она уселась на подоконник, а потом соскользнула по ту сторону и исчезла. Взглянул на окно — там было пусто; слабо золотился новый день, и ветер шевелил занавеску. Он вдруг поймал себя на мысли, что, общаясь с этой девушкой, впервые за последние несколько дней не испытывал растерянности или стеснения, какие испытывал, общаясь с Верой и с Володей.
Татка! Надо же…
Она нажала на ручку двери, а вдруг. И о чудо! Дверь подалась! Эта шестерка Ленка забыла ее запереть. Татка, прислушиваясь к звукам из кухни — Лена готовила обед, — на цыпочках поднялась на второй этаж. Проскользнула в спальню Веры. Постояла, привыкая к полумраку. Спальня была выдержана в холодных голубых тонах: голубое шелковое покрывало на кровати, сине-белый ковер на полу, серебристо-голубые плотные шторы, через которые слабо просвечивало большое круглое окно. Татка усмехнулась — начудил отец! Осторожно ступая, она подошла к туалетному столику, уселась на обитый голубым атласом пуфик. Вздрогнула, увидев себя в зеркале. Не узнала. Бледная, бесцветная, никакая. Она открыла деревянную шкатулку с медным инкрустированным узором — там были бусы из слоновой кости с подвеской-слоником в золотой сбруе. Татка приложила бусы к себе. Ужас! Грубо. Открыла другую, из красной кожи с тисненым рисунком — фараоны и колесницы, уставилась. Кольца, браслет… похоже, тети Тамары — тяжелый массивный золотой, вроде того, что она стянула… Татка раздула ноздри и захлопнула шкатулку. Потянулась к маленькой перламутровой коробочке, открыла и замерла. Вытащила подвеску с синим камешком-каплей на цепочке белого золота, расстегнула замочек, надела. Рассматривала, приоткрыв рот, собственное отражение. Вспомнила, как отец за столом достал из кармана две одинаковые коробочки, обтянутые синим бархатом, протянул им… Вере и ей, Татке. Подарок на день рождения. Моим дорогим девочкам-водолейкам, пошутил. У нее, Татки, пятого февраля, у Веры двенадцатого, а праздновали вместе. Татка угрюмо усмехается — отец так хотел их подружить! А потом тетя Тамара выговаривала ему, что надо было посоветоваться, что рано