Монах снова достал монетку, поднял на уровень ее глаз, завертел, проворно перебирая толстыми пальцами. Лицо Татки отяжелело и стало бессмысленным. Она уставилась на серебряный кружок в его руках. Казалось, она спит с полуоткрытыми глазами.
— Ты видела около мамы чужого человека?
— Нет.
— Мама ушла утром?
— Не знаю.
— Ночью ты просыпалась?
— Не знаю. Да.
— Ты слышала звуки?
— Нет.
— Шаги?
— Нет.
— Голоса?
Татка молчит.
— Ты слышала мамин голос?
— Не знаю. Нет.
— Что тебя разбудило?
— Не знаю. Потом…
— Голос потом?
— Да.
— Голос был женский?
— Да.
— Голос был мужской?
— Да.
— Голоса были громкие?
— Нет.
— Они ссорились?
— Я не знаю. Я…
— Тебе было страшно?
— Да.
— Где были голоса?
— Внизу.
— В спальне горел свет? Было светло или темно?
— Было светло… не очень. Горел ночник.
— Ты открыла дверь спальни?
— Да.
— Ты пошла вниз посмотреть?
— Нет.
— Ты боялась?
— Да.
— Голоса были громкие?
— Нет. Кто-то плакал…
— Мама?
— Не знаю.
— Что ты сделала?
— Спряталась в шкаф.
— Кто пришел в спальню?
— Я не знаю.
— Ты слышала шаги?
— Да. Скрипела лестница.
— Ты смотрела в щелку?
— Да.
— Что ты увидела?
— Большого человека.
— Это был мужчина или женщина?
— Не знаю.
— Почему?
— Я закрыла глаза. Он стоял спиной.
— Ты испугалась?
— Да.
— Ты боялась, что он тебя заметит?
— Да.
— Ты слышала имя?
— Нет.
— Ты слышала шум, треск, звон стекла?
Татка молчит. Потом говорит:
— Нет.
— Шаги?
— Шаги… да.
— Шум машины?
— Нет.
— Кто был в доме, когда ты вышла из шкафа?
— Никого.
— Было утро или ночь?
— Был день.
— Ты звала маму?
— Я плакала и звала маму.
— Что было потом?
— Я спустилась вниз по лестнице.
— Ты вышла из дома?
— Я не смогла открыть дверь.
— Дверь была заперта?
— Не знаю.
— Что ты сделала дальше?
— Пошла в кухню.
— Ты была голодная?
— Да. Я съела печенье… было на столе.
— Что ты сделала потом?
— Сидела на диване, смотрела мультики.
— Когда вернулся отец?
— На следующий день.
— Он приехал на машине?
— Да. У него красная машина.
— Что он сказал?
— Он искал маму… звал.
Монах сунул монетку в карман и щелкнул пальцами. Татка откинулась на спинку сиденья, с силой провела ладонями по лицу.
— Устала?
— Как мешки ворочала. Что я сказала?
— Ты не помнишь? — спросил Добродеев недоверчиво.
— Не помню. А вы не записывали?
— Записывали.
— Можно послушать?
— Ты не сказала ничего особенного.
— Я же говорила, что ничего не помню. А что теперь?
— Теперь мы отвезем тебя домой.
— Я не хочу! Можно, мы проедем по городу? Пожалуйста! Шухер, скажи!
— Давайте проедем, — сказал Эрик. — Она семь лет не была в городе. Тут все совсем другое.
— Поехали, Леша. Покажем барышне ночной город.
— А можно мы посидим где-нибудь?
В ее голосе была такая страстная мольба, что Добродеев не устоял:
— Конечно! Тут есть ночное кафе, не бог весть что, но…
— Все равно! — поспешно произнесла Татка. — Я так соскучилась…
…Они сидели в кафе «Лесной дятел», полупустом, полутемном, с парочкой сонных официантов. Часы показывали три. Бормотал телевизор над стойкой бара, показывали старый черно-белый фильм. Они пили безалкогольный коктейль, липкий, сладкий, синтетический. Татка с удовольствием пила и рассматривала зал.
— Помнишь нашу «Мышь»? — Она перевела взгляд на Эрика.
Эрик кивнул.
— Мы тусовались в «Крейзи маус», — объяснила Татка.
— Теперь там обычное кафе, — сказал Эрик.
— Жаль. — Она вдруг взглянула на Монаха в упор и спросила: — Что мне делать?
Они сцепились взглядами. Татка смотрела исподлобья, приоткрыв рот, напряженно ожидая ответа. Эрик и Добродеев тоже уставились на Монаха. Он огладил бороду, задумался. Потом сказал:
— Менять судьбу, девочка.
«Идиотский совет, — отразилось на лице Добродеева. — Оракул!»
— Спасибо, — сказала Татка серьезно. Она поднялась: — Можно мне…
— Эрик, проводи даму, — сказал Монах.
Эрик вскочил. Монах и Добродеев наблюдали, как они идут через зал…
Через двадцать минут Добродеев сказал:
— По-моему, они удрали.
— Похоже на то. — Монах отставил чашку с недопитым кофе. — Ну и дрянь! Кофе. Еще хуже, чем в парке.
— Что будем делать?
— Ничего. Пусть погуляют ребята. Не беспокойся, Лео, Эрик доставит ее домой. Все путем.
— Ты знал?
— Я предполагал. Гипотетически. На ее месте я бы так и сделал.
— Ты не боишься, что она не вернется?
— Не боюсь. Несмотря на семилетнюю отсидку, она в хорошей форме. Соображает, знает, где остановиться, привирает.
— Привирает? Под гипнозом?
— Вне гипноза. Наивность, искренность, детство… наша циркачка слегка переигрывает или привирает. Хотя, может, слегка и под гипнозом, есть всякие персонажи. И то, как она оторвалась от слежки в интернет-кафе, и хитрая ночная дружба с беспамятным Пашей… Ей нужен трамплин, и она взлетит. Если, конечно, не шлепнется на землю.
— Да она девчонка, Христофорыч! Не надо ее демонизировать. Ей семнадцать, она осталась в прошлом… как ты не понимаешь? — загорячился Добродеев. — Она… маленькая! А ты… ты удивительно спокоен, я тебя не понимаю.
— Успокойся, Лео, я на вашей стороне. Я всегда спокоен, ты же знаешь… как удав после трех кроликов. Мне она нравится, в ней чувствуется личность. То, что она не превратилась в растение, говорит в ее пользу. И то, что она выплевывает химию под бдительным оком этой… как ее? змеи Ленки? тоже говорит в ее пользу. И в психушке выплевывала. Я думаю, ловить нам здесь больше нечего, мой юный друг, преступники не вернутся. Засим предлагаю поехать ко мне и погонять запись, все равно ночь пропала. У меня есть пивко и копчушка. И хороший кофе. Устроим ночное заседание Клуба толстых и красивых, как смотришь?
Добродеев только вздохнул…
Глава 29. Параллельный мир
— Наталья Антоновна, а вы не хотите вернуться в город? — спросила Ника. Они вдвоем собирали ежевику на той стороне речки и неторопливо разговаривали. Ежевика была размером с грецкий орех. Люба называла ее ожиной.
— Вернуться? — не сразу ответила Наталья Антоновна. — Поздно, наверное. Отвыкла от города, теряюсь от машин, шума, толпы. Ты правильно сказала, время здесь почти остановилось, а у вас оно летит… как с горы. Мне уже не догнать.
Они помолчали. Ника совала в рот ягоды, у нее сводило скулы, она чмокала и кривилась — кисло! И сладко! Губы и щеки ее были синими от сока, в волосах застряли травинки, руки покрылись царапинами. Она теперь напоминала маленькое лесное божество, какого-нибудь юного пажа из свиты Хозяина горы. Или Хозяйки.
— Я иногда представляю себе мою жизнь там, квартиру — у нас хорошая была, в центре, шестой этаж — и мне страшно делается, — неторопливо говорила Наталья Антоновна. — Лестничная площадка, двор с машинами, убитая земля — ни травинки, и запахи бензина, гнили, помойки.
— Мне тут у вас очень нравится, — сказала Ника.
— Оставайся.
— Я бы осталась, но…
— Но?
— Не знаю…
— Подумай. Твой Тимофей починит движок — совсем хорошо станет. Воду нагреть, постирать. Тут хорошие дома, с ваннами, титаны у всех. Ваш дом — летняя времянка, в ней и полы, поди, земляные.
— Титаны?
— Не знаешь? Такие баки с горячей водой, сейчас у вас вместо них газовые колонки. Или подается горячая прямо с ТЭЦ.
— Но здесь же у вас ничего нет! Средневековье!
— А движок? — рассмеялась Наталья Антоновна. — Горячая вода — большое дело. Телевизора нет, правда, и мобильных телефонов. Зато книг много. Я привезла всю свою библиотеку. Правда, это другие книги, вы таких не читаете.
Они помолчали. Журчала речка. Стоял разморенный густой полдень, птицы попрятались, только чиркали над водой синие речные стрекозы да гудели пчелы.
— Я иногда бываю в городе, — сказала Наталья Антоновна. — То одно нужно, то другое. Все с телефонами, а то есть еще такие, как наушники, их и не видно. Идет человек и разговаривает сам с собой, причем громко, руками размахивает, все свои проблемы выкладывает. Меня оторопь взяла — я вдруг подумала, что все вокруг сошли с ума. Спешат, жадничают, хватают все подряд. Вы… не обижайся на старуху, всеядны, а человек должен выбирать, понимаешь?
— Какая же вы старуха? Вы красивая!
Наталья Антоновна только хмыкнула.
— А ваш муж… — осторожно начала Ника. — Он от чего умер?
— Рак. Болезнь города.
— И травы не помогли?
— От этого ничего не помогает.
Они снова помолчали.
— Мне не верится, что и я была такой же, — сказала Наталья Антоновна. — А потом вдруг почувствовала, что хочу вернуться…
— Куда? — удивилась Ника.
— Назад. Хочу вернуться назад.
— Как на машине времени?
Наталья Антоновна рассмеялась:
— Именно! На машине времени.
— Знаете, Тим хочет запустить подвесную дорогу, — вспомнила Ника.
— Зачем? — удивилась Наталья Антоновна.
— Просто так. Можно будет забраться на гору, посмотреть, что там. Вы были наверху?
— Нет, мне это и в голову не приходило. Я… как бы тебе это сказать… Я воспринимаю ее как живое существо, большое, щедрое, впустившее меня в свой дом, я благодарна и стараюсь занимать как можно меньше места. Я здесь в гостях, понимаешь? Какая глупость считать, что человек — хозяин или властелин природы. Какая самонадеянность! Он даже своей жизни не хозяин.
— Как это? — не поняла Ника. — А кто хозяин?
— Он хозяин в чем-то, в частностях, в сиюминутном выборе, понимаешь? А в целом… — Она замолчала. Потом произнесла совсем другим тоном: — Ника, девочка, не слушай меня! Конечно, хозяин. Я тут со своей доморощенной философией…