Кончилось тем, что он залепил ей рот поцелуем…
А потом допросил с пристрастием насчет Миши.
— Миша? — удивилась Люба и расхохоталась мелко и дробно.
…Тим вывалился от нее на рассвете, помятый, взъерошенный и разбудил спящего на крыльце Капитана. Пес посмотрел на него долгим взглядом, и Тим вспыхнул со стыда.
— Пошел вон, — сказал он неуверенно. — Разлегся тут!
— Я хочу домой, — сказала Ника после завтрака. — Мне надоело. Одна и одна!
— Поехали, — привычно ответил он. — Сейчас?
— Мне нужно собраться. Может, завтра?
— Через два дня я закончу, поднимемся на гору и сразу домой. Два дня еще!
Это было неправдой, он мог запустить дорогу хоть сейчас, но… Два дня лучше, чем ничего.
— Лучше бы ты не начинал эту дурацкую дорогу! И Любы никогда нет, все время кому-то помогает, убегает с утра. Один Капитан остался. И Любка на лугу.
…Люба возилась в огороде. Капитан сидел поодаль, на дорожке, наблюдал. Ника перелезла через тын. Люба увидела ее и еще ниже нагнула голову.
— Привет! — сказала Ника. — А что вы делаете?
— Полю. Травы полно, все руки не доходят. Растет как на дрожжах. — Она говорила не поднимая головы.
— Покажите, что рвать.
— Не нужно, руки испортишь.
Ника посмотрела на свои загорелые исцарапанные руки и вздохнула. Присев рядом с Любой, принялась дергать сорняки.
— Тимка починил подвесную дорогу, — сказала Ника. — Хотите подняться с нами?
— Да я была, — ответила Люба.
— Правда? А что там?
— Далеко видно — вся долина как на ладони, дальний лес, озера. У нас тут места красивые.
— Просто удивительно, что так мало людей.
— Даст бог… — пробормотала Люба, не поднимая глаз.
— А почему ваш медовый кооператив распался?
— Как началось, его сразу купил какой-то новый. У нас мед был знаменитый. Тут полно акации, как зацветет в мае — воздух сладкий, ветер дунет — голова кругом, пчелы просто дуреют. И мед светлый, поставишь банку — на всю округу пахнет. И черемуха за ней почти сразу. Мед тоже светлый, но с горчинкой, и пахнет так, что душу переворачивает. Директор наш, Дмитрий Янович, диссертацию написал, все про мед знал. А новый вызвал его к себе и говорит: нужно увеличивать рентабельность, ульев побольше, добавлять сахар, меляс, а у нас мед всегда как слеза чистый. Дмитрий Янович ему возразил, а он его матом. Хозяин. Он вернулся домой, лег да и помер. Инфаркт.
— Вот гад! — сказала Ника.
— А за ним дедушка Мирон, старый уже был, всегда говорил, что он — пчела в человеческом обличье. Они его любили, и он к ним как к детям. А его сын, Иван, вдовый был, собрался да уехал к сыну в город. Да так как-то народ и разъехался. А кто и помер. Новый привез каких-то пришлых, да у них не заладилось. А потом его убили. Кооператив перекупили, потом еще. Были бы деньги, мы бы его сами выкупили. А теперь пчел мало, людей нет, новые не приживаются. Тут у нас работать надо, а городские тут дома скупили, как приедут — музыка, пьянки, крики. Одна радость, что недолго ездили. Потом курорт затеяли строить. Сейчас вот только одни вы…
— Может, дать объявление в газету, что нужны переселенцы? — предложила Ника.
— Упаси боже! — воскликнула Люба. — Тут не всякий человек нужен. Я думаю, кому надо, сам найдет.
— Но ведь никого же нету!
— Значит, не пришло время.
— Но тут же все старые уже.
— Значит, судьба.
— А сколько вам лет? — вдруг спросила Ника.
— А сколько дашь?
— Не знаю… — замялась Ника. — Лет тридцать… пять?
— Почти. Тридцать два.
— Правда? — простодушно удивилась Ника.
— Правда.
Они помолчали. Люба локтем вытерла лоб и сказала:
— Жарко!
— Ага. А вы не хотите в город переехать? Там люди, кино, кафе, магазины. Мы со Светкой… это моя подруга, часто бегаем в одну кафешку, кофе там, ликерчик, музыка. Потом еще наши подгребают. Весело!
— Да что же я там делать-то буду? — воскликнула Люба. — У меня и образование никакое, восемь классов всего. Куда? На фабрику? В общежитие? А тут — воля. Любку тоже не бросишь, и огород. Боюсь я вашего города.
Они помолчали. Потом Ника вспомнила:
— А этот Андрей, который подвесную дорогу строил… Его тоже убили?
— Убили? Нет! Сам бросил, соскучился. Говорили, уехал за границу.
— А эколог, который пропал? Вы его знали?
— Кто? — не поняла Люба. — Кто пропал?
— Ну, ученый, который изучал гору.
— Не слышала, чтобы кто пропал. Разве на Детинце можно пропасть? Он же весь на виду. И лес негустой. Там, повыше, тьма земляники, просто земля красная. А пахнет так, что… не знаю!
— Душа переворачивается? — подсказала Ника.
Люба кивнула.
— А Капитан чей? Мне говорили, Андрея.
— Не знаю, может, и его. Крутился около рабочих, ошейник был в таких вроде железных шипах. А потом ушел с ними. А через полгода, весной, объявился — уже без ошейника. Да так и остался. Он хороший, только дурной.
Капитан слушал, склонив голову набок и высунув язык. Морда у него была серьезная.
— А как Наталья Антоновна мужа уморила? — спросила вдруг Ника.
— Травами. Она в травах хорошо разбирается.
— Так у него же рак был! Зачем его травить?
— Травить? Господи, да что тебе в голову стукнуло? Разве ж она его травила?
— Вы же сами сказали: уморила!
— Так это же совсем другое! Он очень болями мучился, не спал, так она ему крепкие отвары давала, от них он почти все время спал. Морила, а не травила!
— А вы умеете? Морить? Или нет, приворожить?
— А что ж тут уметь? Вон любистока сколько! Самое крепкое приворотное зелье.
— Правда? — поразилась Ника.
Люба рассмеялась невесело.
— Не знаю, может, и правда. Только… приворожить легко, да удержать трудно.
Люба и Наталья Антоновна сидели во дворе у докторши. Люба — в выцветшем голубом платье, с белой косынкой на плечах. Руки ее мяли косынку, поправляли волосы, теребили ворот. Наталья Антоновна взяла ее руки в свои и сжала. Она смотрела мимо Любы, куда-то на гору. Лицо у нее было сосредоточенным. Люба сидела с опущенными глазами, несчастная, виноватая, лишь иногда взглядывала — как синим огнем полыхала.
— Когда они уезжают? — спросила вдруг докторша.
— Не знаю. Тимофей Сергеич починил подвесную дорогу.
— Как ее можно починить, если нет электричества? Да и зачем? А движок?
— Движок… нет пока.
— Напомни. А ты сама что чувствуешь?
— Не знаю. — Люба побагровела. — Вроде… да.
— Да.
— Спасибо! — прошептала Люба.
— Не за что. На здоровье. Не боишься?
— Нет!
— А может…
— Нет!
— Как знаешь…
…Все было как всегда. Бежала Зоряная, светила луна. Только Люба не пришла. Тим прождал больше часа, как ему показалось. Но она не пришла. Тогда он направился прямиком к ней домой. Дверь была заперта. Он постучал. Еще и еще. Потом позвал. Негромко, потом громче. Полыхнула молния. Знойный день сменился не менее душной ночью, нечем было дышать — собиралась гроза. Где-то за Детинцем утробно зарокотало. Вспыхнул еще один разряд — гигантское перевернутое электрическое дерево воткнулось в вершину горы, на секунду застыло и исчезло, оставив после себя кромешную тьму.
Тим стучал и звал, примеривался выломать дверь, но дверь сидела крепко. Гром зарокотал прямо над головой, и вдруг разверзлись хляби! Тяжелый ливень сразу полил мощно и ровно. Извивающиеся сине-белые жгуты били в гору, в Зоряную, в землю около хаты. Тим, обнаженный, стоял посреди двора, как грешник, побиваемый камнями…
…Он брел не зная куда, не видя ничего вокруг. В струях дождя, в грохоте грома и сверкании электрических разрядов, оступаясь и скользя босыми ногами по холодной раскисшей земле, прикрывал голову руками при особенно громких ударах. Испытывая смертную тоску и смертный страх…
Он не слышал звука мотора, он не увидел фар приближающейся сзади машины. Он ощутил мощный толчок, отбросивший его вперед, затем чувство взлета, высвобождения и падения…
Он обнял землю, прижался к ней лицом и перестал быть…
Глава 32. Всякая всячина
Обеспокоенный Добродеев написал Эрику и спросил о Татке — как, мол, добрались, все ли нормально, почему не сказали, что собираетесь погулять… Очень мягко спросил, с легким как бы упреком: что же вы так, ребята, разве же мы не понимаем? Зачем втихаря? Сказали бы, чего уж… И стал ждать ответа, поминутно проверяя почту и чертыхаясь, что не удосужился взять Эриков телефон. Волнение его нарастало, он воображал себе бог весть что — драку, поножовщину, захват нарядом полиции. Он видел Татку, бьющуюся в руках насильника… где гарантия, что ребятки не пробежались по местам былой славы? По всяким сомнительным притонам? Он чувствовал себя ответственным за нее, и настроение у него портилось с каждой минутой.
Со стоном облегчения он наконец увидел долгожданное послание. Но увы, облегчения оно не принесло. Эрик сообщал скупо, как обычно, что все в порядке, они погуляли по городу, позвонили знакомым ребятам, а потом Татка ушла.
Добродеев ахнул. Татка ушла? Как прикажете это понимать? Ушла одна? Куда ушла? Удрала? Он тут же написал Эрику, требуя объяснений, но Эрик больше на связь не вышел.
Снедаемый беспокойством, Добродеев позвонил майору Мельнику, чтобы договориться о встрече, но тот сказал, что страшно занят и перезвонит сам. Он даже не спросил, в чем дело, и Добродеев заподозрил, что вряд ли перезвонит. С майором Мельником никогда не знаешь. Он был странноватый малый, этот майор Мельник, и хотя они были знакомы много лет и он время от времени «сливал» Добродееву оперативную информацию для криминальных хроник, предугадать его реакцию знаток человеческих душ Добродеев не взялся бы.
Майор Мельник был крупным молчаливым мужчиной с тяжелым испытующим взглядом. Попав под прицел его взгляда, даже невиновный человек, еще минуту назад вполне благополучный и уверенный в себе, тут же поднял бы руки вверх и сдался