Добродеев и Митрич переглянулись, и журналист спросил осторожно:
— Что ты имеешь в виду, Христофорыч?
— Если бы я знал! — воскликнул Монах. — Гложет меня что-то, снедает… а что — бог весть! Предчувствие, тоска, странные завихрения…
— Завихрения? — недоуменно повторил Митрич.
— Завихрения в мозгах! — Монах постукал себя пальцем по лбу. — Ладно, господа, поживем — увидим. За них! — Он поднял рюмку…
Глава 38. Возвращение
…Наступила зима. Ника живет у Любы. Все вокруг занесло снегом — и Детинец, и луга. Пчелы спят. Деревья… Не спит Зорянка — булькает, журчит, перекатывается по камням-голышам, от светлой прозрачной воды поднимается пар. У берега застыл хрупкий невесомый лед. Ника и Люба приходят сюда почти каждый день, протоптали тропинку. И Капитан тут же. Стоит, смотрит в воду. Заметив рыбу, говорит: «Гуфф!» — взмахивает хвостом и бежит по берегу следом до непроходимых зарослей. Возвращается, стряхивает с себя снег, замирает и ждет следующую.
Шелестит бурая сухая мертвая трава — пики колокольчиков, крапива, высокие стебли иван-чая. Нике трудно ходить, Люба поддерживает ее. Лицо у Любы покрылось темными пятнышками, уже наметился живот. Ника наконец заметила — положила руку и спросила:
— Это… Тим? — Люба только кивнула, вспыхнув. — Девочка? — Люба снова кивнула.
Их часто навещает Наталья Антоновна.
…Прошло Рождество. У них была елка. Игрушки у Любы старинные, тусклые. Повесили зимние яблоки — желтые, приплюснутые, как мандарины, — и пряники-медовики. Люба сварила кутью. Ника никогда не пробовала кутьи.
— Из чего она? Что это? — спрашивала она.
— Пшеница, — отвечала Люба, — мак и мед.
Желая порадовать Нику, она сделала коржи с маком. По бабкиному рецепту, ныне практически забытому. Если кто-то думает, что коржи с маком — это коржи, посыпанные сверху маком, то этот кто-то сильно ошибается. Коржи пекутся на воде, без сахара и соли, и получаются пресные и жесткие. А мак растирается с медом и водой в большой макитре макогоном — здоровенным пестиком, для того и предназначенным. А потом коржи рвутся на мелкие кусочки и бросаются в… даже не знаю, как это назвать! Сироп не сироп, соус… тоже как-то не в масть. Одним словом, коржи бросаются в макитру с растертым маком и некоторое время мокнут там — набираются. А потом их едят ложками прямо из макитры, как суп, — всей семьей. Это и есть коржи с маком.
В январе Ника родила мальчика. Тимофея. Роды принимали Наталья Антоновна и баба Валя, местная повитуха. Мальчик получился здоровенький, горластый. Баба Валя держала его, голенького, на вытянутых руках и что-то шептала. Тимофей не плакал, крутил головой, и взгляд у него был вполне осмысленный. А Наталья Антоновна вдруг заплакала — шутка ли! Младенец у них в Ломенке! Знак? Не иначе…
…А там и весна не задержалась.
…Ника доила Любку. Капитан сидел рядом, ждал завтрака. Вдруг он вскочил, уставился на дверь. Потом ткнулся холодным носом Нике в шею.
— Брысь! — сказала Ника. — Нежности!
— Гуфф! — сказал Капитан басом и сорвался с места.
Ника обернулась. Незнакомый человек стоял на пороге. Высокий, тощий, с бородой.
— Тим? — неуверенно произнесла Ника, поднимаясь, вытирая руки о передник, вглядываясь в пришельца. — Тим! Тимочка!
На крики прибежала испуганная Люба.
— Что? Ника, что?
Нику трясло. Она рыдала взахлеб.
— Тим! Тим вернулся!
— Где, Никочка? Где он? — Люба всматривалась в темные пустые углы. — Капитан?
— Гуфф! — откликнулся Капитан. Он стоял на пороге — черный влажный нос шевелился, уши торчком, морда озадаченная.
— Никочка, успокойся, тебе показалось! — Люба, громадная, тяжелая, гладила Нику по голове.
— Я видела! Видела! — кричала Ника. — Он стоял там! — Она тыкала рукой в порог. — Черный, с бородой! Смотрел на меня! И Капитан видел, он залаял!
— Здесь нет никого, успокойся, милая, успокойся. Пойдем! — Она увела Нику в дом. Капитан сунулся было за ними, но Люба приказала: — Стеречь, Капитан! — и он остался на крыльце.
Ника лежала с закрытыми глазами. Люба молча сидела рядом. Вдруг Ника спросила:
— Что такое «детинец»? Это ребенок?
— Ребенок? Нет! Это двор, старое название. Подворье. Княжий двор назывался детинец — большой, вроде города. Нам в школе рассказывали.
— Закрытый?
— Закрытый? — переспросила Люба.
— Ну, такой, отгороженный!
— Отгороженный? — Люба все еще не понимала.
— Закрытый! — нетерпеливо закричала Ника. — Закрытый от всех! От мира!
— Не знаю… Может, и отгороженный. В древности все отгораживались, боронились… Времена были смутные.
— Боронились… А сейчас не боронятся?
— Что ж сейчас? Сейчас все тихо…
— Сейчас тоже смутные.
— О чем ты, Никочка?
— Тим здесь, я знаю. В горе!
Люба молчала, не зная, что сказать.
— Ты его любишь? — вдруг спросила Ника.
Люба закрыла лицо руками и заплакала.
— Он придет, — сказала Ника. — Гора отпустит его, вот увидишь. Его проверяют. Мы дождемся.
Люба, перестав всхлипывать, с опаской смотрела на Нику.
— Мы — свои, а его проверяют… Да?
Люба кивнула неуверенно. Она не знала, что сказать.
— Мы подождем, да? — Ника погладила Любу по лицу. — Мы дождемся. Он пришел сказать, что все хорошо. Нужно только подождать немного.
Ника уснула. Люба укрыла ее одеялом, потрогала лоб. Лоб был холодный. Ника дышала во сне ровно, неслышно.
Люба подошла к окну, сложила руки на огромном животе. Стеной возвышался Детинец, четко виднелся через голые ветки деревьев. Припекало солнце. Зеленела трава, раскрывались первые одуванчики. По двору ходили рыжие куры и летали пьяные пчелы. Капитан яростно чесался на крыльце. Невесомый зеленый пух стоял над старой скрюченной вербой у калитки.
Люба, улыбаясь, смотрела. Словно в первый раз видела. И думала: «А может, и правда… Кто ж его знает? Может, и правда. А может, прощался! — вдруг пришло ей в голову. — Пришел попрощаться, пора ему. Откуда пришел? Не дано прознать. И на том спасибо».
Она перекрестилась и прошептала:
— Мир с тобой, Тима! И тебе прощай…
Тут заплакал маленький Тимофей, и она побежала к нему…
Глава 39. Все проходит…
…Следователь действительно оказался мальчишкой. Он деликатно спросил, могут ли они поговорить. Поинтересовался, как она себя чувствует. Выразил соболезнования в связи с утратой единственной сестры и друга. Татка почувствовала себя увереннее.
— Вера Владимировна, зачем в тот вечер к вам приходил ваш сотрудник Владимир Супрунов?
— До него дошли слухи, что я собираюсь продать бизнес.
— Он не знал?
— Нет. Это был лишь проект. После аварии Паши мне было трудно, все стало разваливаться, и я подумала, что не хочу больше. Устала.
— Во сколько он пришел?
— Кажется, в одиннадцать.
— Он всегда приходил так поздно?
— Нет, у нас была возможность пообщаться в рабочее время. Он пришел, так как узнал о продаже компании, хотел убедиться, что это сплетни. Кроме того, он был пьян.
— Он был против продажи?
— Да. Он исполнял обязанности генерального, он не понимал, что не справляется.
— Откуда он узнал?
— Понятия не имею.
— Он пил?
— Я бы не сказала. Он просто расстроился.
— Вы сказали ему о продаже?
— Да. Я сказала, что бизнес ни меня, ни Пашу больше не интересует. Пашу нужно ставить на ноги, я на пределе…
— Как он среагировал?
— Сказал, что не позволит. Что это дело моего отца, что нужно делать усилия, нес что-то совсем уж запредельное, кричал. Я никогда не видела его таким. Он даже не постеснялся Татки, начал говорить о наших отношениях… Я не хотела оставаться с ним и пошла за Пашей.
— Что, по-вашему, произошло, когда вы ушли из кухни?
— Я не знаю. Володя курил, у него была привычка прикуривать от плиты… включал газ и прикуривал. Хотя у него была зажигалка. Иногда с первого раза горелка не загоралась… не знаю. Всю голову сломала. Он был пьян, я шла от Паши, и вдруг взрыв! Дальше ничего не помню.
— От души соболезную, Вера Владимировна. Вам пришлось нелегко. Вы были близки с сестрой?
— Нет. Она была моложе. Кроме того, ее не было семь лет… Это больная тема.
— Понимаю. Извините. Какие у вас были отношения с Виктором Лобаном?
— Дядя Витя близкий друг родителей, он много помогал, когда отца не стало. Паша сказал, что он погиб… Это правда?
— Правда. Он был убит в тот же вечер. Какие отношения были между Владимиром Супруновым и Лобаном? Я слышал, они не ладили.
— Не ладили. Дядя Витя устарел морально, и Володя считал, что он тормозит развитие компании, требовал отправить его на пенсию. Я обещала подумать, но вы же понимаете, я не могла просто так выбросить его…
— Как по-вашему, Супрунов мог, скажем, случайно…
— Убить дядю Витю?
— Да. Пришел поговорить, был пьян, возможно, узнал от него о продаже компании… Лобан знал о ваших планах?
Татка молчит. Думает. Следователь терпеливо ждет.
— Кажется, я упоминала о продаже… Понимаете, дядя Витя очень умный и опытный, он всегда советовал отцу и маме… Мог ли Володя… — Она замолкает. — Не знаю. Он его не любил, но не до такой же степени… из-за этого не убивают. Дядя Витя держал дома деньги и золото, он любил украшения, всегда носил браслет, цепочку, дорогие часы, кольца. Может, грабитель?
— Мы пока не знаем. Деньги и золото из квартиры исчезли. А ваша сестра… какие отношения были между Лобаном и вашей сестрой?
— Никаких, насколько мне известно. Ее не было с нами семь лет… она была больным человеком, психически неполноценным… Принимала сильные препараты, мало что соображала. Да и не виделись они с тех пор…
— У меня есть информация, что за несколько дней до пожара она набросилась на Лобана и расцарапала ему лицо. Вы знали об этом?
— Набросилась? Когда? Она все время была под замком в своей комнате. Я не знаю, откуда у вас эта информация…