– О, смотрите, какой ветер, – внезапно сказал он и полез к окну.
Он распахнул окно, высунул голову наружу и закричал. Мы застыли в чувствах.
– Давай тоже дуть, – тихо сказал я Диджею.
– Давай.
Мы стали дуть, как бы помогая всему символу и проживаемому волшебству. Урод кричал еще громче, мы дули еще сильнее – и в тот момент он повернулся к нам. Его лицо было чистым и красивым. Он улыбался нам, показывая новую сложность мира, открывая то, что обычно нельзя открывать. Все остановилось, все зашептало и раскрылось. Он повернулся снова к окну, снова закричал.
Мы вышли из дома. Ветер утих. Лицо Урода снова стало страшным, обычным. Он тихо смеялся, радостно поглядывая на нас. Мы взяли ложки и пошли по дороге на автобусную станцию. По расписанию прибыл автобус, который доставил нас на вокзал. Затем подошел и поезд, который вернул нас в город привычных чувств и стремлений.
Самолеты
Борис Ильич посмотрел в зеркало, поправил халат, уложил в голове последние детали предстоящей речи и направился к двери. Затем оглянулся, вернулся к столу, на котором лежали книги, провел пальцем по одной из обложек, стер легкую пыль. В дверь постучались. Этот легкий невинный стук пронзил все тело Бориса Ильича – он содрогнулся, бросился открывать.
– Борис Ильич, после завтрака всем сказали собраться на втором этаже, в актовом зале. Вас ждут.
– Да, да, иду, – Борис Ильич снова поправил халат, растерянно окинул взглядом комнату и вышел.
В зале собрались около сотни человек. Когда зашел Борис Ильич, почти все зааплодировали. Он поблагодарил за эту теплую встречу, улыбнувшись всему залу, вышел вперед, достал из кармана заготовленную бумагу:
– Доброе утро, друзья. Мне радостно видеть ваше хорошее настроение. Каждый год я выступаю перед вами, подвожу итоги. Приятно, что наш пансионат год за годом становится все комфортнее, роднее. Как и принято, подведу некоторые итоги. За последний год улучшилось практически все, касающееся бытовой части: уровень питания, обеспечение досуга, культурные мероприятия. Одним из важнейших нововведений, уже утвердивших себя, считаю назначение старост наших корпусов. К сожалению, сегодня не смог прийти староста второго корпуса, поэтому выступит лишь староста первого корпуса Лишеев Сергей Игнатьевич. Вот он, поприветствуйте его. Спасибо. Он и расскажет о соблюдении распорядка, графиках работы и всем необходимом. Пожалуйста, Сергей Игнатьевич.
Сергей Игнатьевич, человек сурового вида в цветной пижаме и разваливающихся тапочках, привстал со своего места. Несколько нерешительно он вышел вперед.
– Говорите, Сергей Игнатьевич.
– Что говорить? – испуганно спросил он.
– Что приготовили. Как мы и договаривались, – Борис Ильич улыбнулся.
– Январь, – грубо прочел Сергей Игнатьевич, – помощь по кухне: Иванов, Паворин, Сыть, Явлеенко. Помощь по устройству, в том числе починка водопровода: Иванов, Паворин, Сыть, Явлеенко. Участие в культурной жизни, – он замялся. – Никого не написано.
– Как же не написано, – Борис Ильич вгляделся в бумажку, – ну вот же: Иванов, Паворин, Сыть, Явлеенко.
– Да, точно. Только это снизу написано. Февраль. Помощь по кухне: Иванов…
– Я думаю, что нам всем понятно, кто в этом году проявил наибольшую инициативу. Вижу в этом списке четыре фамилии. Февраль, март, апрель… Декабрь. Выносим нашим дорогим активистам благодарности и просим впредь продолжать с тем же энтузиазмом.
От этих слов у Саши Паворина по телу пробежало холодное и живое, радость выходила с каждым мгновением. Весь зал ему показался заполненным чистотой и трепетом. Борис Ильич в своем строгом белом халате благодарно улыбался.
– Как мы обещали год назад, активистам будет приготовлено небольшое поощрение, – улыбка Бориса Ильича словно накрыла взгляды всех сидящих. Он сиял с особой искренностью. Наступила тишина. Борис Ильич оттягивал время, захватывая улыбкой все больше и больше воздуха. – Мы договорились с областным аэропортом об экскурсии. Для всех четверых активистов, а также, естественно, наших старост, которым пришлось в течение года следить за порядком, будет организован показ самолетов. Они смогут понаблюдать за работой диспетчеров и даже побывать в кабине летчика. Сопровождать будут наши работники. Надеюсь, это мероприятие доставит нашим активистам новые впечатления и послужит стимулом для дальнейшего сотрудничества.
Саша закрыл лицо руками. Борис Ильич продолжал свою речь, но Саша уже ничего не слышал. Ему показалось, что весь зал уносится в тусклом направлении, где-то пропадают очередные звуки, воздух сливается со старыми стенами, а возможно, и просто исчезает все, дышать становится тяжело. Чтобы прийти в себя, понадобилось несколько минут. Сначала очертания стали знакомыми и ясными, потом звуки наполнились смыслом и узнаванием. Борис Ильич закончил речь, выслушал аплодисменты, раскланялся.
– Борис Ильич, – Саша подбежал к нему сразу же, как закончилась официальность.
– Да, Саша, как ты себя чувствуешь? Прости, мы давно с тобой не общались. Я зайду сегодня.
– Борис Ильич, зачем нам самолеты смотреть? Что мы там не видели?
– Саша, разве не интересно посмотреть, как работает диспетчер, как он определяет, куда летит самолет, разрешает посадку? А за штурвалом настоящего самолета не интересно посидеть? Поговорить с летчиком? Расспросить его о том, что он видел в небе? – Улыбка Бориса Ильича так сильно ворвалась в Сашино зрение, что прошла сквозь него, не позволив возразить. Саша молча закивал и направился к остальным.
– Самолеты… – нервно сказал Лишеев. – Какие самолеты еще… Не, уроды, а?
– А что? Нормально. Я на самолете ни разу не летал. Интересно. Мы правда полетим?
– Куда? Идиот ты. Нас приведут вот эти, – Лишеев указал на санитара, – покажут, как лампочки горят, мигает всякая хрень на экранах. Я думал, они нам сигареты выдадут, не по десять на день, как всегда, а больше. Или денег дадут. Самолеты… Урыл бы я их всех с их самолетами.
– А хоть и лампочки. Интересно же.
– Я тебе фонариком посвечу, если интересно. Я не поеду никуда. Мне вообще кажется, что главврач наш – самый чокнутый из всех, кто здесь есть. Вы видели когда-нибудь, как он дергается, когда телефон внезапно звонит. Сидит он, значит, – Лишеев показал, как сидит врач. – А тут, дз-и-и-и-и-и-нь. И он, – Лишеев смешно задергался.
– Он добрый.
– Согласен. Ну и что? Чокнутый не может быть добрым? Я согласен, что нам повезло с ним. Вы-то не застали предыдущего. Я помню. Мы у него как мухи, или бабочки, или кого еще иголками к коробкам прикрепляют… А один раз я иду уже вечером, никого не видно. Стоит. А меня он не видит, я сбоку подхожу. Стоит. Он-то думал, что его никто не видит. Стоит, значит, и палку какую-то держит, а на палке какашка, – Лишеев захохотал. – Это он с земли какашку поднял и ее разглядывал. Я быстро прошел в корпус, сел у окна и наблюдать стал. Он так еще долго простоял.
– И что он сделал с какашкой? Неужели…
– Не, выбросил, не съел. Я тоже думал, что съест. Но все равно. Ты даже этих возьми, что совсем отмороженные у нас, они и то не будут полчаса тупо на говно смотреть. Все врачи чокнутые. Во враче главное не ум, а доброта. Однако… Видишь, как получается. Был бы нормальный человек, он бы сигареты нам выдал. А этот… Самолеты… Если бы я учиться пошел в свое время, то тоже врачом бы стал. Ходил бы среди вас, идиотов, в белом халате, важно. Ну, Саша, как ты себя чувствуешь? Не хочешь ли поговорить? А тут, представьте себе, телефон дз-и-и-и-нь, и я ой-ой-ой.
– Саша, ты готов рассказать? Помнишь, о чем мы договаривались?
– Да.
– Расскажи все-все, я буду очень внимателен к твоим словам.
– В один момент показалось, что с небом происходит что-то недоброе. Оно начало греметь, кружиться. Приближалось, чуть ли не падало. Приходилось затыкать уши, чтобы не слышать страшных шумов, но звуки все равно пробивались сквозь ладони, доходили до слуха. Я начал метаться по комнате, искать точку, где не будет слышно всего этого кошмара. Нашел. Сидел там долго. Очень долго. Сколько времени прошло – так и не понял. А когда вышел обратно, стало ясно, что все уже прошло: небо обновилось. С тех пор принимал как очевидное, что всегда можно найти точку, где страхи воспринимаются по-иному. Я начал искать невидимые тропинки, пытаться углядывать предметы, из которых можно строить укрытия, прокладывал дороги, по которым надо бежать. Бывало, входя в новую комнату или магазин какой-нибудь, сразу видел точки, куда не могут ни небо свалиться, ни страхи добежать. Более того, казалось, что при правильном выборе точки даже люди перестанут замечать, что тонкой тропинкой пройдешь и все…
– А ты кричал?
– Кричал.
– Как?
– Просто: «А-а-а-а-а-а». Тихо, чтобы никто не слышал. Иногда внутри себя кричал. Иногда во сне. Во сне не получалось. Начинаешь кричать, а крик не вылезает. Бывает уже страшно совсем, а внутри будто все перевязано. На стенке, там… Портрет на этой стенке висел. Женщина старая, родственница какая-то. И куда ни пойдешь – она смотрит. Я всю комнату разделил на места, где она видит меня и где не видит. В любой момент мог убежать в какой-нибудь правильный угол и все. А снилось часто, что убегаю и все равно понимаю, что она видит меня. Уже страх все вокруг наполнил, уже не знаю, что делать. Подхожу к ней, смотрю на нее. Она… Все как обычно. Смотрит. Портрет не оживает. Но кажется, что вот-вот глазом моргнет или улыбнется. Кричать пытаюсь, а ничего не получается. Она все смотрит, не меняется. И от стонов своих просыпаюсь.
– Может, она тебя тоже боялась?
– И комнату делила на части, где я ее вижу и где не вижу? Я не знаю.
– А ты не говорил с нею?
– Говорил. Один раз. Но не с нею, а с миром… Просто на нее смотрел. Поговорил и чувствую, что нечего сказать больше. И мир также на меня смотрит, и ему тоже нечего сказать. Он также ко мне относился тогда: наблюдал за мной, делил на части, прятался от меня. И тогда уже: «А-а-а-а-а», но полной грудью, с силой так: «А-а-а-а-а-а-а». Все нормально.