– Второй символ! – закричал Сидор громче прежнего. – Во время чумы один из бездомных свалился с ног. Его отволокли к завалу и думали кинуть в общую моровую яму. Но оставили. А через день сам епископ был на отпевании, – Сидор взглянул на сестру. Та молчала, как и все остальные.
– Оказалось, что это царь потерянный? – нерешительно спросил один из бородачей, нарушив молчание. – Наши тоже все позабыли. Роднятся с латинами. Теряют себя среди роскоши, среди мрака внешнего.
– Эти двое из Южной Америки. Они из сбежавших до революции, – Катя шепнула на ухо Володе. – Каждый раз сетуют на своих детей.
– А что их дети? – шепотом спросил Володя и посмотрел на бородачей.
– Непослушничают, – улыбаясь, сказала Катя.
– Простите, – вдруг сказала Володе рядом сидящая женщина средних лет в черном платке. – Судя по одежде, вы военный.
– Ну как… Дембель, – ответил Володя. – Да, военный.
– А кому служите: царю или красным?
Володя задумался.
– Скорее царю, – ответил он.
– Разумно, – сказала женщина и отвернулась.
Снова воцарилось молчание. Сидор жадно поедал стоящее на столе. Катя искоса поглядывала на Володю. Ему было несколько неловко сидеть за столом из-за запаха, еле заметно, но все же исходящего от него. Он отодвинулся от девушки, чтобы этот запах не дошел до нее.
– Третий символ! – еще громче закричал Сидор.
– Да остынь ты со своими символами, притомил уже, – перебил его один из бородачей, сосед того, что говорил о царе. – Думать надо, кому лавку оставить теперь. Гаврила умер, что теперь с лавкой и лесом делать? Кто смотреть за лесом будет и лавку держать? – говорил он очень строго, все вокруг уставились на него. – Не этому убогому ведь лес оставлять, – он кивнул головой в сторону Сидора. Катя опустила глаза. – Давайте решать, кому лавку и лес оставляем. Мы уезжаем, вы остаетесь. Предлагайте сами кого хотите, – закончил он.
Все стали переглядываться. Сидор посмотрел на сестру, та по-прежнему сидела с опущенными глазами. Катя подняла глаза, увидела взгляд Сидора и улыбнулась. Они смотрели друг на друга, будто беседуя о чем-то, известном только им. Сидор тоже улыбнулся. Их немую беседу, казалось, никто не видел, кроме Володи. Внезапно Катя посмотрела на Володю.
– Володя, – сказала она громко. – Тебе нужно взять лес и ларек со свечами. – Все посмотрели на Володю. Сидор молча улыбнулся и закивал Володе. Володя совершенно растерялся. Он скорее хотел исчезнуть, чем узнать о том, чего же вся эта удивительная толпа хочет от него.
– Володя, отец наш владел ларьком, где продавались свечи, – продолжила Катя. – Им должен владеть мужчина, у которого чистые мысли, трезвый ум, который умеет вести дела, договариваться с людьми. Это просто. Договоришься с восковиками, с парафинщиками, сам научишься фитили крутить.
– Я? – выдавил Володя. Это единственное, что он смог сказать в ту минуту.
– Конечно, ты, Володя, – сказал Сидор. – Папа мне завещал лавку и лес, но я в Сибирь уезжаю, кедр искать. Посему ты остаешься. Завтра тебе лавку отдадут во владение, все ключи, деньги, свечи оставшиеся, бумаги всякие. – Бородачи утвердительно покачали головами, глядя на Володю.
– Человек ты степенный, рассудительный, напусто добро в расход не пустишь, с нечестивцами не свяжешься, – сказал тот самый бородач, что не дал Сидору сказать третий символ. – Бери лавку и лес тогда. Тем более ты друг нашей семьи, друг Сидорушки, как тебе не доверить.
Женщина, что сидела рядом, взяла руку Володи и сжала в своей руке, при этом тоже подбадривающе кивнув головой. Володя посмотрел по сторонам и увидел, что все смотрят на него и улыбаются. Такого поворота не было ни в каких его планах. Он скорее думал о возвращении на Урал к матери, думал устроиться работать на завод или, если повезет, в милицию. А тут судьба менялась в один момент. Если ему по какой-то необъяснимой случайности предстояло возглавить, как он понял, деятельность, связанную с продажей свеч, это гарантировало как минимум небедное существование. Отказываться от этого было равносильно отказу от выигрыша в лотерею, о котором многие мечтают всю жизнь и так и не достигают.
– А где ларек этот находится? – спросил Володя у всех.
– Недалеко совсем, два часа отсюда, около подворья, – ответили все.
– Ну, расскажите тогда, что мне делать надо и как, – полный серьезности сказал Володя.
– Главное, – закричал Сидор, – беги от лукавого, если зайдет. Ему свеч не давай. Сам он не возьмет, не может. Увидишь его – бросай все, беги. Он порыщет там и уйдет. Сам вернешься на следующий день. Только людям с надеждой свечи отпускай.
– Не понял, какой еще лукавый? – спросил Володя.
– Ха-ха-ха, – засмеялся бородач, – Гаврила, когда увидал его впервые, бежал как ветер. А когда ему отец завещал ларек, тот тоже спрашивал, мол, как узнаю да что делать. А само все сделалось. Узнаешь, Володя, узнаешь. Не отпускай свечки ему, он не в добрые дела их употребляет.
Володе стало не по себе. Его смущала перспектива встречи с кем-либо, от кого надо так откровенно убегать. Он всерьез засомневался, стоит ли впутывать в свою жизнь все это. Навалилась еще усталость. Как-никак, позади была долгая дорога, а до нее так вообще два года беспокойств и бессонниц. Все за столом стали тихо шептаться, а о нем, кажется, забыли. Видимо, вопрос с ларьком был решен, и у них были еще темы для немедленного обсуждения. Слипались глаза…
– Ты засыпай, Володя, – услышал он откуда-то.
– Третий символ! – раздался крик Сидора. – Никола приходит и свечу зажигает. Покуда свеча будет гореть, Никола будет рядом, будет в сердце смотреть. Увидит огонек – зажжет свечу вечную, которая не гаснет. В сердце будет гореть и не гаснуть. Сердцем думать, сердцем помнить, знать, уметь, работать, смеяться будешь… – раздалось уже издалека.
– Спи, Володя, спи…
– Какие самые красивые цветы ты видывал? Уверяю тебя, если соберутся лучшие мастера слова все вместе, слов у них не хватит, чтобы описать их красоту. Просто истребляющая красота! Красота, закрывающая собой даже смысл, даже истоки. Я там хаживал. Поначалу утонул в этом во всем, а потом бдительность взяла верх и я решил закрыть глаза. Так и шел вслепую. А ты, Володя, и не видывал красоты настоящей. Думаешь, баба смазливая сидит – это и есть красота? Вот брат мой ветроголовый как делал. Идет баба посмазливее, а он пристроится рядышком. Идет и, казалось бы, на нее не смотрит, но всем кажется вокруг, что они вместе идут. Ну, та-то взглянет на него: довольно или нет. Если довольно взглянула, то дело сделано. А если нет, он скажет что-то вроде: «Что же, вы, девушка, на меня стыд нагоняете». А она и не понимает, о чем речь. А потом объяснит все: «Стыжусь такой красоты, боюсь взглянуть даже». Любая в улыбке расплывется на такое. А он никакой красоты и не видывал, как и ты. Просто телом баба понравилась, вот и подлез к ней. Говорил я ему, мол, добром не кончится, зло творишь ведь. Да ветроголовый и есть ветроголовый. Ты, Володя, не будь таким… Как я на переправу попал? Служил я тогда в первой части, что под Казанью стояла. Добрая часть была, с половины крепыши, отлитые такие. Чего ни спросишь, у всех ответы есть на все. Удивительно! Думаю, неужели человечество дошло наконец до точки, когда все всё знать стали. Ты любого спроси о строительстве гидроэлектростанции какой-нибудь. Он и расскажет, и покажет, как строится, и сводит еще, и позовет, и накормит в придачу. Вот такие добрые люди. А когда на переправу начали набирать, все эти умники рванули со строя, только пятки сверкали. Им кричат, что это приказ, мол, что расстреляют, если на переправу не пойдут. А они говорят, что пусть стреляют. Лучше целым помереть, чем жить невесть каким. Вот как они рассуждали, ты подумай только! Меня одного и послали. Не спал с неделю, все думал, как это будет. Думал, пройду или нет. Со мной эти крепыши и говорить стали бояться, когда выяснилось, что я иду. Обходили меня. Бывало, на кухню иду, завидят меня и дерут. Подойду к кому поговорить как раньше, а он стеночкой от меня. А потом вслед смотрели. Выстроились все, смирные стояли такие. Шел долго, страшно было. А потом такая красота! Знали бы они! Да ты спи, Володя, спи…
Володя дождался нужного автобуса, ввалился в него, нашел свое место и принялся рассматривать здание вокзала в окне. Повсюду были блестяшки, заманивающие покупателей и зевак. Вдалеке стоял человек с рупором и что-то вещал. Видимо, это был зазывающий к какому-то происшествию или представлению.
Вскоре они ехали вдоль полей, а потом вдоль деревень, где бегали козы. Когда весь автобус безмолвно провожал взглядом очередную козу, водитель сильно затормозил. Дверь открылась. Зашла женщина лет шестидесяти, но очень боевого духа.
– Так, билетики показываем, – заявила она с особым напором и начала суетно глазеть по пассажирам.
Каким-то чудом почти ни у кого не оказалось билетов. Более того, то ли никто не знал про их существование, то ли они покупали, но их им не дали, но на женщину напали еще более агрессивные женщины, и мирная атмосфера созерцания коз перешла в жуткую ругань.
Володя уже перестал разбирать слова, несущиеся с той и другой сторон, и перешел на уровень восприятия чистых эмоций.
– Я ради этого и езжу на этом автобусе, – услышал он тихий голос. Повернувшись, он увидел толстого человека с отвисшим подбородком. – Это каждый день происходит. Я могу сказать, что сейчас будет дальше.
– Что? – спросил Володя.
– Она высунется в окно и начнет звать милицию. А потом сядет рядом с водителем и станет говорить о погоде. Еще через пять минут расхохочется.
Володя посмотрел на женщину. Она по-прежнему отдавала всю себя словесной перепалке. Внезапно она подбежала к окну, открыла его и начала звать милицию под общий смех половины автобуса.
– Зови, зови, тебя же и заберут, – крикнула ей та женщина, которая наиболее активно участвовала в споре.