в общей яме на радость разумным людям? Все равно ведь, когда темно станет, от озноба забьешься под лавку и трястись будешь, все равно ведь грешки не смоешь, хоть и безумцем станешь, только будешь уже грязным и оплеванным, нечистотами обмазанным, забытым, отброшенным, смехотворием никому не нужным. И все ради подлинности? А если не будет там подлинности? Плоть вымажешь в нечистотах, а подлинности нет… Что тогда? Еще больше ведь обезумишь, а обратного не будет. Да ты думаешь, будешь чудом в Иерусалиме? Там таких убогих во все века приходили толпы, и на площадях пели, и на стены взбирались, привыкли все к таким, и не посмотрит на тебя никто. Хоть измажься в грязи, хоть самую красивую песню запой, таким измазанным на площади. Как идут торговать, так пройдут мимо тебя, дела им нет до таких, да и времени не хватило бы на всех безумцев внимание обращать. Плюнут на тебя и правы будут. Они всегда правы. Иерусалим, Иерусалим… Ладно, вылезай, приехали вроде бы. Эта лавка твоя? Этот лес? Ну же, вылезай, иди в свою лавку, торгуй свечками на радость таким же, как ты.
– А ты кто? – на пороге стоял человек в длинных темных одеждах, с большими бесцветными глазами и длинной бородой.
– Я смотрящий за лесом, свечами торгую, – ответил Володя.
– А где Гаврила?
– Гаврилу похоронили на днях.
– Как же так, – человек подошел к Володе и обнял его. – Сидорушка, вырос каким, не узнал старик совсем тебя. Горе-то какое, батенька любил тебя как. Помнишь меня? Малой ты был совсем, ох, чудил ты. Священники приезжали, а ты их всех за бороды дергал. Дернешь и убежишь. Гаврила прикрикнет на тебя, ты вроде отойдешь, а когда он не видит, к кому подбежишь и снова за бороду. Как же так! Как сестренка твоя рыженькая?
– Я не Сидор, – смущенно сказал Володя. – Я друг его, мне оставили лавку они.
– Ясно, – человек сел рядом с Володей.
– Что с погодой творится…
– Плачет о нас.
– Холодно так, что жить страшно. Меня Володя зовут.
– А я Нил, сорок лет в эту лавку прихожу. А где Сидор?
– В Сибирь собирался, кедр искать.
– Ну раз тебе доверили лавку и лес, знать, ты человек чистый, – сказал Нил.
– Ну не знаю, – не оставляя смущения, ответил Володя.
– Мне десяток свеч отпусти – с той полки, – Нил указал на одну из дальних полок.
Володя отсчитал десять свеч и протянул Нилу. Нил расплатился. Поначалу Володя не знал, стоит ли вообще брать деньги за свечи.
– Бери, бери, – сказал Нил. – Вот когда дурачки всякие придут или монашествующие, с них не надо брать, им и дать-то нечего. С восковиками, с парафинщиками знаешь уже, как договариваться?
– Мне Екатерина в двух словах рассказала.
– Не пропадешь. Все сердце говорит, что не пропадешь. Правильного смотрителя выбрали старики, радость-то какая. Что глаза такие красные? Не спал, что ли?
– Боюсь заснуть, а этот, как там его… Лукавый придет и что делать?
– Ну ты сказал, – Нил рассмеялся. – Всю жизнь бодрствовать теперь придется? Когда он подходить будет к лавке, все сны пропадут: от него такой жутью веет, что живо проснешься. Не бойся, не проспишь. Я за тебя посижу сейчас, если кому свечи отпустить. А ты поспи, Володя, поспи немного. Столько предстоит тебе еще. Выспаться надо.
– Нил, скажи, лукавому кто-нибудь свечи давал?
– Бывало и такое. Да за такие ошибки сколько душ погублено.
– А что он с ними делает?
– Отравляет их и людям раздает. Те, если малую веру имеют, молитву творят с отравленной свечой и даже эта малая вера у них пропадает. Было много раз такое. И есть у него свечи еще, знаю, что есть.
– Почему мне говорили, что я на белых камнях лежать буду?
– Кто говорил? Небось водила этот? Да болтун он, как наговорит людям чего, напугает. Да на камнях там и неплохо.
– Ты лежал?
– Лежал. Рассвет настал и пошел дальше. Не бойся этого, не этого бояться надо.
– А чего же?
– Безразличия. Вот когда лукавый придет, он тебе так разумно объяснит, что лучше не делать доброго, лучше не идти туда, так же разумно будет…
– А он еще и говорить что-то будет?
– А как же!
– Я-то думал, что чудище придет, сразу бежать думал.
– Правильно. Только он за тобой побежит рядом и нашептывать страхи свои будет. Сколько раз уже такое было. Горе тем, кто соблазнился. Он ведь так все изложит, что задумаешься, что покажется правильным, что жизнь настоящую бросить можешь. От него холод исходит, так и узнаешь. Человека надежды тоже бездна окутать может. Окутывает мягко так, будто нет ее совсем, – так, что не замечает человек надежды, как в бездне оказывается и от подлинности своей отрекается. А ему нашептывает лукавый: мол, то, мол, то, ты отойди от подлинности своей, ты посмотри, какие проблемы приятные вокруг. Смотрит человек надежды – а пропасть вокруг, начинает вопить воплем страшным, а никто его не слышит. А главное – безразличием он наполнился. Сам будет по миру бродить с холодом исходящим, пожирающим. Беги, Володя, как холод этот почувствуешь, свечей ему не давай: души загубит он, надежду отнимет.
– Я свечку зажгу, Володя, посмотри на нее. Она холод разгонит, да веры тебе прибавит.
– Ты рос, Володя, в обычной уральской семье. Подумай, что бы мать сказала, когда узнала бы, что ты выбрал путь безумия. А что друзья сказали бы? Вместо разумной жизни, красивых девушек, заглядывающих на твои погоны и кожаный ремень, тебя ждут белые камни и нечистоты, размазанные по лицу. Матери стыдно перед соседями станет. А ради чего все? Люди проживают в чистоте и доброте, без безумств, счастливы, праведны, а ты чего же… В тот год и без тебя многие шатались, думали чудо сотворить своим подвижничеством, юродством своим, дурью своей. Все сгинули под песком. И ты сгинешь, Володя. Думаешь, что бросишь жизнь нормальную, пойдешь в лохмотьях, испражнениями обмазанный по городу, так чума от людей отступится? Да ты сам разносчиком чумы и станешь, куда подойдешь – заболевать люди будут от одного вида твоего пропащего. Помнишь тот вечер? Провожал ее, смотрел на нее, целовал ее. Сейчас она в тело вошла, изгибается, смотрит страстно. Будешь владеть ею каждую ночь. Ждет тебя она, красота настоящая, возбуждающая, пленяющая, в себе уничтожающая, самые тайны твои насыщающая. А придешь к ней оборванцем измазанным, надсмеется над тобой, убежит, не дастся тебе никогда. Пока что еще не поздно…
– Да не слушай ты его, пустозвона этого, Володя.
– Нил, почему они к иконе прикладывались, а не исцелялись?
– Лукавый устроил. Свечей много было, на всю Москву хватало. Огоньки свои отравленные зажег в душах людей. И люди надежды погибали, прикладывались к иконе, чуму подбирали. Горе было даже в дыхании. Люди кричали, стоя на коленях, вставали, бежали мимо высунувшихся из земли рук. И среди этого всего был хохот лукавого. Как он дорожит этим моментом, Володя, он боится его потерять. Снова и снова возвращается туда, чтоб усладиться. Это самое сладкое для него: когда люди надежды разочаровываются, на коленях стоят, молятся, а потом от мора падают, содрогаются, обреченные, вопят, остаются под песком лежать.
– Вот возьми Сидора. Дурак дураком. Почему они ему не оставили лавку и лес? Он бы, не сомневаясь, свечи в руки и с оборванцами к иконе. Пожалели своего все-таки. Дурака, а жалко. А ты кто для них? Вояка, возвращающийся домой, чего жалеть тебя? Ты скажи, почему Сидору лавку не дали?
– Он в Сибирь собирался, кедр искать.
– Какой кедр? Ну не смеши, он уже по подворотням бродит, листья с деревьев ест, оборванный весь. Какой кедр? Ты съезди, посмотри – показать подворотни? Кедр он искать собрался. Самому не смешно? Бросили тебя на растерзание в эту лавку. Жестокие они все, совести нет у них, ты же ребенок еще, у тебя впереди все было, честная радостная жизнь. Куда они тебя послали!
– Нил, у меня с головой что-то. Болит очень.
– Вот видишь, Володя, ты с ума сходишь. Они и добивались этого.
– Пустозвон, не надоело звенеть-то? Сам знаешь, чего Сидору лавку не оставили. Спи, Володя, спи, не обращай внимания на этого пустозвона. Устал ты, вот голова и болит. Очень устал ты. Спи, Володя, спи…
– Ты Нил? Ты не Никола?
Володя сидел в полупустой электричке и смотрел в окно. Рядом стояла коробка со свечами. Создавалось чувство, что становится холоднее с каждым мгновением. Камуфляжная куртка никак не помогала укрыться от холода. Голова болела еще сильнее, тело трясло. Невдалеке сидел человек и грустно смотрел в окно.
– Вот чего я не понимаю, – сказал Володя, подсев к человеку. – Чего люди друг друга чуждаются, не подсядут друг к другу, не поговорят? И ведь знают, что на следующей станции народу навалит столько, что сидеть негде будет, что прижмет со всех сторон. Тебя не трясет совсем, я смотрю.
Человек недовольно отвернулся от Володи.
– Что, покой ценишь? Больше всего покой ценишь?
– Что тебе надо? – с еще большим недовольством сказал человек.
– Я ищу подлинность среди этого холода. Не подскажешь, где она?
– Почему я тебе что-то должен подсказывать? Надо тебе, вот и ищи.
– А тебе не надо?
– Мне другое надо, поважнее.
– Скоро за мной придут люди надежды, и мы пойдем помогать людям. Навстречу этому холоду пойдем, не жалея себя. Погибать будет, а не отступимся.
– И куда вы пойдете?
– В столицу, там обреченные находятся, они к иконе прикладываются, а исцеления нет. Они с семьями, которых любят, приходят к иконе, чтобы исцелиться, а исцеления нет. Они плачут, стонут, вопят, а исцеления нет.
– Да какого исцеления. О чем ты?
– От мора всепоглощающего, страха холодящего.
– Какого мора? О чем ты? Нет никакого мора. Ты кто? Дембель? Куда направляешься?
– Я еду тетку навестить, а потом обратно на Урал. Несколько дней в Москве у тетки перебьюсь, а потом и обратно.
– Ну и молодец. А про мор ты забудь, нет никакого мора. Холодно оттого, что зима раньше пришла. В Москве уже все по-иному. Никто к иконам не прикладывается, даже когда и заболевает, там блестит уже все. Ты съезди, посмотри, может, понравится. Захочешь – помогу устроиться на работу хорошую. Престиж будет, женщины столичные, красотки такие, каких ты у себя в провинции не видел еще. Брось ты глупости придумывать. Ну, какой мор в Москве? О чем ты?