– Что вы делаете? – закричал я и бросился на помощь старику.
– Еще один, зови Сашку, скручивай их, – услышал я.
– Ему больно, вы, гады, ему больно, – я попытался оторвать руки санитара от старика.
И тут все вокруг поплыло. Лишь помню странные звуки, будто откуда-то из труб. Казалось, у меня в голове все рассыпается под этот странный звук. Я теряю всякий контроль над реальностью и просто проваливаюсь…
– Самойленко, что произошло? Почему ты буйствовал вчера?
Я очнулся от ударов по щекам. Передо мной стояла наша врач, но я лежал не на своей кровати.
– Самойленко, я думала, раз ты кушать хорошо стал, то пошел на поправку. А теперь тебя приходится на дополнительный курс перевести. Будешь пока что в первой палате находиться.
Я не сразу понял, где я. А когда понял, то стало необычайно страшно. До этого мне снилась один раз первая палата, был даже не сон, а какой-то кошмар. Туалет располагался прямо в палате, там, за перегородкой. Было ужасно накурено, и кто-то постоянно там находился, поэтому я старался ходить туда, когда все засыпали. В первый же день ко мне подошел Черный.
– Ну что, братка? Ты видишь эту наколку? Ты видишь? Ты, шестерюга, я всю зону держал, ты понял? – сказал он, снова показывая свою татуировку.
– Черный, отвянь от него, – сказал кто-то из лежавших в другой стороне. – Ты что, не видишь, шизик это.
– Шизик? Мы его вылечим. Ты понял, шестерюга, мы тут всех вылечим.
– Черный, да отвянь, смотри, он же дистрофан. Ты еще на старика-отморозка понаезжай. Это же клиников к нам перевели. Они полные кексы, растения на клумбе, ты че, не рюхаешь, что ли?
Черный отошел, нервно поглядывая на меня и старика. А санитар не обратил никакого внимания на весь этот диалог. Казалось, он там присутствовал просто для фона. Сидел и читал очередную газету. Старик был снова привязан, только его запах теперь смешивался с табаком, доносившимся из туалета. Нас в палате было восемь человек. Сразу стало понятно, что те трое, что лежали у дальней стены, были друзьями Черного. Еще помимо меня и старика с нами лежали двое странных парней. Один, видимо, совсем больной. Он ни разу ничего не сказал. А второй постоянно ходил по палате, лишь иногда только садился на кровать и, раскачиваясь, издавал странные звуки.
Тогда пришла пятница. Как только стемнело, санитар посмотрел на часы, отложил газету и вышел за дверь.
– Так, братва, играем в прятки, – засмеялся Черный.
Он подошел к тому парню, что ходил по палате, схватил его и повел к двери. Потом достал ручку, открыл дверь и вывел его. Вернулся один. Подошел к тому, что всегда молчал, и проделал с ним то же самое. Потом он подошел ко мне.
– Черный, да брось ты, – крикнул ему мужчина у стены. – Это же растения, зря ты и тех-то выводишь по жизни. Они не рявкнут врачихе. Ты погляди на дистрофана, он же клиника, куда ты его потащишь? Он по дороге упадет и переломится напополам. А старик вообще уже овощ. Кинь ты их.
Черный отошел от меня. Была полная тишина. Такой тишины и не было раньше никогда. Все чего-то ждали. И вдруг зашел этот странный парень в капюшоне. Он молча протянул Черному что-то завернутое в газету и быстро ушел. Потом они что-то усердно делали. Все вчетвером. Они достали зажигалки, какую-то бумагу, шприцы. Я не понимал, что происходит. Только потом увидел, что они вкалывают себе все это, кто в ногу, кто в предплечье. В тот момент я почувствовал, что гаснет свет. Я сидел, прижавшись к стене, со страхом наблюдая за происходящим. Они, казалось, меня совсем не замечали. Черный лег прямо посреди палаты почему-то, а не на свою кровать. А тот, что у стены, открыл рот и стал глубоко дышать, издавая неприятные звуки. Да, свет действительно начал мерцать. Старик лежал практически неподвижно, глядя в потолок, лишь иногда шепча что-то совсем неслышное. Мне стало страшно. Показалось, что вместе с этим парнем в капюшоне сюда зашел кто-то невидимый и сейчас он гасит нашу лампочку на потолке. Страх становился все ощутимее, а лампочка светила все более тускло. Мне начало казаться, что мы все умираем. А неподвижная улыбка старика только усилила эти опасения. Я спрятался с головой под одеяло. Там было не так страшно. Но эти звуки, это дыхание, доносившееся от той стены, напоминало о том, что происходило поверх одеяла. Я очень боялся высунуть голову. Хотел заснуть и проснуться, когда это все кончится, или не проснуться вообще, но только чтоб не быть там. Показалось, что стало холодно, мое тело даже задрожало. Я решил совсем не двигаться, чтоб забыть о нем, забыть совсем о своем теле и о том, что происходит вокруг него. Уже через несколько мгновений был в лесу. Я часто гулял этими тропинками. Еще с детства эти места стали особо любимыми. Вот там, я знаю, если пойти, то будет речка. А там еще дальше какая-то стройка. А я дотуда и не доходил никогда. Раньше случалось идти, идти, а все равно не надоедало. Да и что делать-то на этой стройке? Она ведь заброшена, да, точно, она с детства моего там была, значит, заброшена. И тут, немного вниз, там, где забор когда-то стоял, по той тропинке… Это была она. Я решил пройти мимо, как бы не заметив ее, но она меня окрикнула:
– Андрей! – она улыбалась и шла в мою сторону. Я остановился. – Андрей, привет.
– Привет, – тихо сказал я.
– Андрей, ты прости, что я тогда так резко сказала тебе, ну, про те яблоки, – Оксана улыбалась. – Я и правда не хотела. И видела, что ты огорчился.
– Да ничего.
– Ну хочешь, пойдем, здесь недалеко есть сад. Хозяева уже давно не живут. У них растут очень вкусные яблоки. Белый налив. Пойдем?
Тут я открыл глаза. Было уже утро, в коридоре были слышны покрикивания санитарок на кого-то из наших. Было слышно, как гремит посуда на кухне. Этот сон никак не выходил из головы. Больше всего на свете мне хотелось спрятаться снова под одеяло и пойти за теми яблоками. Все были на месте. От вчерашнего ужаса не осталось и следа. Как и прошлым вечером, рядом со мной лежал старик, тихо пришептывая что-то лишь себе слышное.
Жизнь в первой палате была несравнимо хуже, чем в пятой. Целые дни я проводил, глядя в окно. Я изучил абсолютно все, что было в окне. Не осталось ни одной незамеченной детали. А что было самое лучшее в моем дне? Это время прогулки. Нет, нам не разрешали выходить. Но я видел, как гуляют у пруда Игнат с Леусем. Они каждый день подходили к моему окну и махали мне руками. А я просто улыбался им. И ждал следующего дня, когда снова их увижу.
Из палаты нас выводили редко. Только в душ и на сдачу анализов. Сразу стало понятно, что Черный какой-то особый безумец. Он был очень агрессивен. Но меня никогда не трогал. Только иногда подходил и со злобой в лице смотрел на меня. А я отводил взгляд и смотрел в окно. А те трое его друзей казались более разумными. Они были просто наркоманами, живущими от пятницы до пятницы.
Пятниц я стал очень бояться. Как только приходил этот странный парень в капюшоне, я сразу же прятался под одеяло, боясь увидеть, что будет потом. Я знал, что снова лампочка будет дрожать, что Черный будет лежать среди палаты, что вокруг будет страх и дыхание того, у стены.
Проходили целые недели, я не говорил ни слова. Я не хотел разговаривать с врачом. Даже тот парень, который тоже сначала не говорил, даже он заговорил как-то, а я остался молчать. И каждую ночь я хотел вернуться туда, в лес. А может, она меня там ждала и мы могли пойти собирать яблоки.
Иногда Игнат подходил к окошку в коридоре и смотрел на меня. Мне всегда становилось так радостно из-за того, что он меня не забывает. И мы несколько раз пересеклись с ним в коридоре, где нас водили на анализы. И вот в третий раз он сел рядом со мной.
– Леусь, Леусь… вып-п-п-п-п
– Выписывают? Правда? – я очень обрадовался. Но потом сразу же как-то стало грустно.
Игнат утвердительно покачал головой.
– А когда?
– Зав-в-в-в
– Завтра? Скажи, пусть к окну моему подойдет, я буду ждать. Очень буду ждать.
Все следующее утро я провел у окна. Был такой солнечный день. Казалось, что и правда наступает новая жизнь, и пусть не для меня, а для одного из самых близких моих людей. Я и не знал, что у него там за жизнь за нашей стеной, но в любом случае та жизнь должна быть интереснее и красивее. Там другие люди, другие пятницы…
Он пришел! Он был такой сияющий, такой счастливый. Он мне махал рукой долго-долго, а потом кричал что-то, но я не слышал ничего. Все-таки был третий этаж и двойное окно. Он простоял напротив окна, наверное, больше часа. Это было самое счастливое мое мгновение за последние несколько месяцев. Мне показалось, что я был ему действительно нужен, действительно стал его другом и у нас даже сложилась единая жизнь. И то, что он выходил сегодня, означало и мой праздник тоже.
Не менялось совершенно ничего. Прошел еще месяц. Я поймал себя на мысли, что за этот месяц не сказал ни одного слова. Каждую ночь я надеялся встретиться с ней, но этого не случалось. Один раз гуляли вокруг пруда с друзьями, а с ней так и не встретились. Мне начинало казаться, что я проведу в таком состоянии всю оставшуюся вечность. Сначала это пугало, а потом свыкся с этой мыслью и ничего, вроде не умер.
Но та пятница была какой-то особой. Еще утром, когда я проснулся, сразу же помрачнел, вспомнив, что сегодня пятница и как только начнутся отбойные молотки, придет этот. Весь день я нервничал, заранее пытался спрятаться под одеялом. Потом смотрел в окно, ждал наступления сумерек.
Как и обычно, он пришел сразу после наступления молотков. Я спрятался под одеяло и, как всегда, старался не шевелиться. И тут я почувствовал, что одеяло с меня кто-то сорвал. Надо мной стоял Черный, держа шприц в руке. Двое тех у стены уже были в отключке, а третий только закатывал себе рукав.
– Черный, что ты к нему лезешь опять?
– Я ему дам полакомиться сегодня, – со страшной гримасой сказал Черный.
Мне стало очень страшно. Я видел, что свет опять тухнет, попробовал забиться подальше к стене.