Мы прошли среди дворов с малыми кирпичными домами. Вокруг все казалось покрытым серой краской, возможно, это был город, о котором не слышал почти никто, в котором постоянно лил дождь и не происходило, собственно, ничего. Во дворах стояли железные столбы с натянутыми веревками и сушившимся бельем.
– Хороший город, – выдавил я из себя.
Отец улыбнулся, посмотрел на меня и быстро закивал:
– Да, да, хороший.
Потом он снова отвел взгляд, мы продолжили путь среди серых домов. Я искал внутри чувства, пытался понять, что думаю о нем, что меня с ним может связывать и, вообще, куда с ним иду.
– Можно узнать, сколько вам лет? – спросил я, сам понимая некоторую бессмысленность вопроса.
– А? Лет? – он дернулся. – Шестьдесят два. Шестьдесят два.
Мы прошли очередные дворы. Внезапно он остановился. Невдалеке, около очередных серых домов виднелись суетившиеся у подъезда люди. Лицо отца задергалось еще сильнее, стало понятно, что эти люди вызвали у него беспокойство. Мы зашли в соседний подъезд.
– Пойдем, там чердак есть. Я иногда так хожу, – сказал он.
Мы поднялись на чердак. Отец раздвинул висевшее белье, расчистил дорожку от валявшихся бумаг. Потом мы снова спустились в подъезд, уже другой, зашли в одну из ближайших к чердаку квартир. Была одна комната, небольшой коридор и кухня. Первое чувство, которое там возникло, – неловкость. Это было совсем скромное жилище, не готовое ни к каким гостям и обременениям.
Отец снял шляпу. Его голова оказалась совершенно седой. До этого момента седина скрывалась шляпой. Ни одного темного волоса – все белое, как снег белое.
Теперь можно было по-иному разглядеть его глаза. Они показались глубокими, хоть и беспокойными. Стало немного не по себе от понимаемого нашего сходства.
– Садись, попьем чаю. Ты мне «вы» не говори, пожалуйста, – эти слова прозвучали с особой мягкостью. Я покорно сел на кухне, наблюдая за его стараниями у плиты и у холодильника.
Отец вывалил в блюдечко печенье, поставил себе и мне по чашке чая.
– Ты хочешь спросить меня о многом. И я хочу спросить, – у него снова появились слезы.
В этот момент раздался звонок в дверь. Отец вскочил, подбежал к двери, посмотрел в глазок. Потом испуганно отошел от двери и вернулся на кухню.
– Давай не будем никому открывать, – он попытался улыбнуться.
Звонок продолжился, потом еще раз. Отец вздрагивал, смотрел на меня, видел некоторое мое замешательство, пытался отшутиться.
– Чем ты занимаешься? – спросил я.
– А? Занимаюсь? – испуганно переспросил он.
– Да, на какие деньги живешь?
– А? Деньги? У меня пенсия, по инвалидности пенсия.
– Со здоровьем плохо?
– А? Да, – он засмеялся. – Иногда получше.
Снова раздались звонки. Отец подбежал к двери, потом обратно на кухню.
– Может, лучше открыть? – нерешительно спросил я.
– А? Не-е-е, не надо открывать, – он отмахнулся.
– Это к тебе ведь кто-то пришел.
– Да, ко мне, но сейчас я никого, кроме тебя, не хочу видеть.
Мы снова замолчали. Звонки повторились несколько раз. Отец каждый раз вздрагивал, бегал к двери. Напряжение чувствовалось во всем. Но все же я не жалел, что приехал. Мы прошли в комнату. Отец достал фотоальбом. Там оказалась куча старых черно-белых фотографий. Но ни одной своей фотографии или фотографии матери я не нашел.
– У меня есть еще одна фотография, самая дорогая, – отец улыбнулся. – Вот она, – он показал рукой на полку секции. Только тогда я заметил свою детскую фотографию, сделанную в случайном фотоателье, в свое время где-то затерявшуюся. – Твоя мама прислала, давно-давно прислала.
– У тебя нет семьи?
– Семьи?
– Жены, детей других?
– А, нет, нет никого больше. Прости, я тебя хочу спросить об одной вещи, странной такой, – он присел на корточки, чтобы смотреть на меня снизу вверх, взял за руку.
– Спрашивай.
Он опустил глаза, потом снова поднял, казалось, ему трудно решиться это спросить.
– Какие сны тебе снятся? Хорошие? – он напряженно посмотрел на меня.
– Да, хорошие, – растерянно ответил я.
– Ага. Хорошие, – он встал, улыбнулся, снова посмотрел на меня.
– Но тебя я никогда во сне не видел. Иногда казалось, что ты где-то рядом, что смотришь на меня, я оглядывался, но тебя не видел. Ни в каком образе: ни человеком, ни голосом никогда ты мне не виделся.
– Да? – он рассмеялся. – Ну и хорошо. А что меня смотреть. Было бы на кого смотреть…
Он рассказал о лицах на старых фотографиях, показал родственников. Постоянно внутри двоились чувства: с одной стороны, все это было далеко от меня, с другой же – чувствовалась глубокая связь с этими лицами. Мы о многом говорили, но все это казалось неглавным, поверхностным.
Стемнело. Отец постелил мне в комнате на диване, себе на полу. Я лег, а он остался сидеть на кухне, глядя в окно.
Проснулся я от странных звуков. Я не сразу понял, где нахожусь, потребовалось время, чтобы прийти в себя. Отец кричал во сне, но этот крик не выражался явно, а лишь прорезался как невнятный стон. То, что это именно крик, – сомнений не вызвало. Я включил свет. Его лицо было скорчено, тело содрогалось.
– Проснись, слышишь, – я попробовал его растолкать.
Он открыл глаза. Казалось, меня не заметил, смотрел некоторое время отрешенно, в никуда. Потом выдохнул.
– Сыночек, ты? Как я счастлив, что ты здесь. Пойдем, на кухне посидим. Не обращай внимания, просто сон плохой приснился.
Мы просидели на кухне до рассвета, почти ничего не говоря друг другу, посматривая в окно, как меняется небо, как прилетают утренние птицы. Уже утром мы снова легли и заснули.
Разбудил меня звонок в дверь. Отец уже не спал. Он, как и в прошлый день, подскочил к двери, посмотрел в глазок, потом пришел ко мне в комнату.
– Сыночек, я должен открыть, ты не беспокойся, просыпайся, вставай, мы на кухне посидим.
Вошла пара пожилого возраста вместе с маленькой девочкой.
– Заходите на кухню. Сын ко мне приехал, отдыхает еще, – раздался голос отца.
Я набросил одежду и вышел к ним. Мужчина и женщина были взволнованы, отказались даже присесть. Девочка же уселась рядом с отцом.
– Мы уже третий день ждем. Стоим здесь, – начал мужчина.
– А? Ждете? – импульсивно переспросил отец. – Ну, иди сюда, – он улыбнулся девочке. – Не спится?
Отец увидел, что я зашел на кухню, немного смутился. Мужчина и женщина меня, казалось, не заметили. У женщины появились слезы.
– Бывает, просыпается она, плачет, полчаса может плакать. Говорит, что не хочет туда, а втягивают. Мы не знаем, что делать, – женщина достала платок, вытерла глаза.
– Ничего, – отец погладил девочку по голове. – Хорошие сны будут сниться тебе. Скажи, что ты видишь в такие ночи?
– Там темно, – стесняясь, тихо сказала девочка.
Отец обнял ее, прижал голову к своей груди и закрыл глаза. Все замолчали. Он снова погладил девочку по голове.
– Теперь все хорошо будет, – улыбнулся отец.
Мужчина молча достал сверток с чем-то съестным, положил на стол, кивнул отцу.
– Спасибо вам, – женщина снова заплакала.
Отец больше ничего им не сказал, проводил. Закрыв дверь, он растерянно посмотрел на меня:
– Ну, посмотрим, что вкусного нам принесли.
В свертке оказалась рыба. Завтракать рыбой мы не стали, оставили на более подходящее время. Доели с чаем оставшееся печенье.
Раздался новый звонок в дверь. Зашла молодая женщина. Все произошло похожим образом. Только она ничего не говорила. Отец молча обнял ее, погладил по голове.
– Расскажешь мне? – спросил я сразу же, как она ушла.
– Расскажу.
– Зачем эти люди приходят?
Отец немного испуганно посмотрел на меня.
– Им сны плохие снятся, – сказал он будто в шутку, пытаясь интонацией разрядить создавшееся напряжение. – Понимаешь?
– Нет.
– Есть необычные сны, – отец вмиг стал серьезным. – В них бездна является, захватывает, втягивает. Даже когда просыпаешься, она тебя не оставляет. Трудно оттуда выбираться, силы нужны. Там пожирают всего – без жалости, без конца.
От этих слов стало страшно. Показалось, что даже квартира от них преобразилась, что отец говорил о чем-то очень глубоком и важном.
– Кто там живет, кто захватывает людей, зачем – не знаю. Я просто забираю у людей эти кошмары.
– Ты за них эти кошмары смотришь? – вырвалось у меня.
Отец молча кивнул.
– Ты каждую ночь в кошмарах проводишь?
– Да, почти каждую. Были хорошие сны. Давно. Жду, что снова как-нибудь приснятся. Знаешь, мне снилась твоя мать, ты снился. Мы шли втроем по зеленому полю, держась за руки. И казалось, что так будет всегда, что никогда тьма не проявится – войдем в вечный свет, там и останемся.
У отца появились слезы. Он закрыл лицо руками.
– Ведь надо же кому-то их страхи забирать? Пусть лучше я все это вижу. Но, знаешь, что я тебе скажу, – он попробовал улыбнуться. – Эти сны о вас мне новые силы давали, хоть раз в несколько лет увижу, и живу по-иному. Твоя мама очень хорошая, она правильно все сделала. Она за тебя боялась. Мне в больницу надо было лечь, совсем нервы сдавали, спать не мог.
– В больницу?
– Да. Там давали таблетки нам. А от них еще хуже было. Все тот же ужас, только проснуться не получалось. Таблетки в этот сон вводили, оставляли в нем даже днем. Меня не выпускали, держали, лечили. Хуже и хуже становилось. Я ушел оттуда.
– Что же это за сны такие?
– Тамошнее является, страшное. Оно есть, просто не всех касается. А уж коснется, – отец усмехнулся. – Пусть людей это не касается. Никого. Боюсь только, что в таком сне умру, что там и останусь. Но ты говоришь, тебе хорошее снится?
– Да, хорошее. Всегда почти. Бывает, заботы, обыденность… А так – красивые места, люди.