[31]и «Куколку гангстера» [32]. Никогда в своей жизни она ничего не хотела так сильно, так отчаянно. Она всюду их искала, бежала по улице и, догнав их уже на набережной Межисри, вся красная, запыхавшаяся, задыхающаяся, прямо перед витриной какой-то галдящей птичьей лавки, с ходу пригласила его поужинать вместе вечером того же дня. «Сыночек, сыночек, — забеспокоилась пожилая дама, — мы что-то забыли оплатить?» — «Нет, мама, нет. Не волнуйся. Просто эта девушка только что попросила у тебя моей руки» — «Ох! Ты меня напугал!» А она с сердцем, выскакивавшим из груди, смотрела им вслед, как они удалялись, идя под ручку, под насмешливый щебет десятков птиц.
Я воспрял, наслаждался и ликовал всеми фибрами своей души. И это не вино пьянило меня, а они. Эти двое. Вся эта взвинченность, эта игра между ними, то, как они все время перебивали друг друга, протягивали мне руки, словно стараясь втащить меня на борт, на борт своего корабля, чтобы смешить снова и снова. Мне очень все это нравилось. Я чувствовал себя куском мяса, вытащенным из морозилки на солнышко.
Я уж и забыл давно, что сам такой остроумный, восприимчивый, душевный и настолько достойный внимания. Да, я уже давно все это забыл. Или, быть может, никогда об этом не знал…
Я взрослел, молодел, таял от удовольствия.
Конечно, в какой-то момент я задумался о естественности происходящего. В моей голове возник вопрос о том, мое ли присутствие так их заводит и вдохновляет, или же они всегда такие, но ответ был понятен: ни я, ни алкоголь, какими бы возбудительными свойствами мы ни обладали, все же не имели особого значения, и то, что я там наблюдал, было обычной жизнью этих людей, их повседневностью, рутиной. Меня принимали радушно, но я был всего лишь желанным гостем, случайным зрителем, а завтра на этой кухне будут развлекаться ничуть не меньше.
Я только диву давался.
Я не знал, что можно так жить. Просто не знал. Я чувствовал себя бедняком, попавшим в гости к очень богатым людям, и, признаюсь, не только восторгался ими, но и ощущал некоторую грусть и зависть, поднимающиеся откуда-то из глубины души. Самую малость… Нечто, причиняющее боль… Я никогда бы не смог, вернее мне никогда бы не удалось все это выразить. Никогда. Все это было слишком неуловимо.
Слушая их и охотно поддерживая разговор, я восхищался и тем, как ловко их девчушки приноровились не высовываться, словно прячась за своеобразным зонтиком. Они уже давно просекли, что взрослые не столько интересуются ими, сколько заняты самими собой, и отгородились от них, чтобы не расстраиваться.
Они болтали между собой, хихикали, занимались друг дружкой, жили своей собственной жизнью и уже давно ушли из-за стола, когда Исаак — (бульк) «Быть тебе женатым в этом году!» [33]— вылил в мой бокал остатки вина из первой бутылки (он выбрал три разные, две из них красного вина, которые он откупорил и снова заткнул пробками сразу, как только мы поднялись из погреба…), посмеиваясь в бороду и слушая наверное уже в тысячный раз окончание истории их знакомства.
Он принял тогда ее приглашение и не только развлекал ее весь вечер, но и смог взволновать и заинтриговать, позволил проводить себя до дома (идти до ее дома деликатность не позволяла, там за дверью прятался кандидат в рогоносцы) и неожиданно попрощался, встав на цыпочки, чтобы ее поцеловать.
«Алис, моя маленькая Алис… — заявил он ей, крепко сжимая ее длинные руки в своих коротеньких, — предпочитаю сразу вас предупредить: нам будет непросто… Мне сорок пять лет, я никогда не был женат и до сих пор живу с мамой… Но доверьтесь мне, в тот день, когда я вас ей представлю, у нас уже будет малыш, так что она будет слишком занята, выискивая у него мои черты, и не станет вас упрекать за то, что вы не еврейка». Она согнула колени, чтоб подставить ему вторую щеку, и все произошло именно так, как и предполагалось, вот только она даже много лет спустя, а именно сегодня вечером, так до сих пор и не пришла в себя! С насмешливым видом, сложив руки в замок, она разыгрывала передо мной эту безумную сцену, имитируя внезапную серьезность его голоса: «Алис… моя маленькая Алис… Нам будет непросто…» — и смеялась. До сих пор смеялась, вспоминая и чокаясь с нами в память об этом прекрасном безумстве.
Мадлен и Мизия — их имена я узнал, знакомясь с инструкцией (?) к моему подарку — кое-как меня оседлали и безмолвно принялись слушать.
— Значит так, нажимаете на эту кнопку… Вот на этот маленький ротик… И когда загорается зеленый огонек, говорите свое имя. Или все, что хотите, кстати… Придумывайте, что ваш брелок скажет вам, если вы его позовете. Например: «Мизия! Найди меня!» или «Мадлен! Я здесь!», а потом снова нажимаете на ту же самую кнопку, и если вы теряете брелок, то вам достаточно просто хлопнуть в ладоши, и он станет повторять вам то, что вы записали. Удобно, правда?
— И что дальше?
— Дальше… уф… дальше, я не знаю… Дальше вам остается только попробовать самостоятельно! Пусть каждая из вас запишет на брелок, что хочет, вы поменяетесь брелоками и спрячете их как можно лучше, и выиграет та, которая первой найдет свой!
(Эй, а я отлично умею обращаться с детьми, ага? Черт, даже не ожидал от себя такого.)
— Выиграет что?
— Ремня, — прорычал их отец, — ремня получит, два здоровенных шлепка по заднице.
Мышата запищали и бросились спасаться.
Уже не помню как, переходя от одного к другому, мы дошли в разговоре до обсуждения бразильской мебели 50-х и 60-х годов, до Кальдаша, Тенрейро, Сержиу Родригеша[34] и прочих, тем временем Исаак (все обо всех знавший, со всеми знакомый, никогда не говоривший банальностей, а главное, и это особенно вдохновляло, никогда не говоривший о деньгах, спекуляциях, рекордных продажах, не рассказывавший всех этих хвастливых историй, которые вечно портят любой разговор об искусстве в целом и дизайне в частности) передавал мне стаканы и тарелки, а я неловко складывал их в посудомоечную машину, как вдруг из глубины коридора до нас залпами донеслось «Пукалка-писилка» и «Пукалка-какалка», гнусавый металлический голос становился все громче, громче, громче И ЕЩЕ ГРОМЧЕ, пока не заполонил всю квартиру.
Scato, allegro, crescendo, vivacissimo[35]!
Брелоки, по всей видимости, были запрятаны на совесть, а маленькие бестии слишком развеселились, чтобы утруждать себя поисками.
Они хлопали в ладоши, дожидались ответа и покатывались со смеху, аплодируя снова и снова завидному упорству своих азиатских попугайчиков, которые тут же им отвечали, с каждым разом все громче и громче.
Алис хохотала, потому что ее дочки оказались такими же глупыми, как она сама, Исаак безутешно качал головой, потому что он был безутешен, он, единственный сын, принесенный в жертву, удерживаемый в этом девчачьем мире, а я не верил своим ушам: откуда в столь невинных созданиях, таких крохотных, с такими хрустальными голосочками, берется столько смеха, причем такого оглушительного?
Вопрос, останусь ли я с ними ужинать, даже не стоял. Точнее, мне его не задавали. Расстилая белую скатерть, Алис наклонилась в мою сторону (о-о-ох… звук прикосновения ее рук к льняной материи… вырез ее рубашки… и шелковистый покров ее лифчика… и… уф… ох, сердце мое… как же оно забилось…), и вот на эту самую скатерть Исаак поставил три тарелки с приборами, рассказывая мне о той Бразилии Оскара Нимейера[36], которую впервые увидел в 1976 году.
Он вспоминал собор, его размеры, акустику и явственное отсутствие там Бога, чересчур смущенного и затерянного в этом пространстве, искал хлеб, резал его, описывал Верховный суд и министров, спрашивал, ставить ли тарелки для супа, расстраивался, что я никогда не бывал на площади полковника Фабьена, предлагал меня туда сводить и доставал для меня чистую салфетку.
Я мог бы быть его сыном, раз уж все равно не был любовником его жены…
— Да вы устали, — неожиданно спохватился он. — А я вас тут достаю своими историями, да?
— Вовсе нет! Абсолютно не так! Совсем наоборот!
Я и правда тер глаза, но вовсе не потому, что хотел спать, а потому что хотел незаметно их утереть.
Не удалось.
К тому же, чем больше я их тер, тем сильнее у меня текли слезы.
Идиот.
Я шутил. Говорил, что это все от вина. Что у меня «морская» реакция на вино — соленая. Все дело в том, и это доказано, что пары гранита гложут душу, все дело в придорожных распятиях, в приношениях по обету, в сизигийных приливах… Знаменитая хандра Арморского побережья…
Конечно, никого я не обманывал. Просто я на тот момент окончательно разморозился и, заново обретя чувствительность, выдал излишки влаги, вот и все.
Ладно, ладно… Проехали. Поддался душевному порыву, с кем не бывает? Ох уж эта душа, этакий крохотный комочек где-то вот здесь… паразитка, которая вдруг всколыхнется, чтобы напомнить тебе, как мелко и мелочно ты живешь и как давно потерял себя в своих абсурдных и слишком больших для тебя мечтах. А те, с кем этого не бывает, просто смирились. Или даже лучше, куда лучше и удобнее: они никогда не чувствовали потребности оценить себя с точки зрения… ну, не знаю… просто оценить себя, посмотреть на себя со стороны. Как же я им завидовал, черт подери. И чем старше я становился, тем сильней мне казалось, что люди, они практически все такие, а вот со мной явно не все в порядке. Что это я занимаюсь беспочвенным самокопанием.
Хотя мне это совсем не свойственно, я уверен. Я не люблю жаловаться. Я не был таким в детстве. Суть в том, что я не знаю, что происходит в моей жизни… И я говорю не о жизни вообще, а именно о своей собственной. Мой возраст, моя никому не нужная молодость, мой никого не впечатляющий диплом, моя идиотская работа, шестьдесят баллов Мелани, фальшь ее губ, чмокающих пустоту, мои родители… Родители, которым я уже не осмеливаюсь звонить, родители, больше не осмеливающиеся звонить мне, родители, которые раньше всегда были рядом, а теперь все, чем они могут меня одарить, это их ненавязчивость.