После смерти владыки Адриана и капитана Грейса стало неясно, кому теперь подчиняются Сандерс с Форлемеем. Они послали в Фаунтерру несколько писем с докладами о своем положении — ответа не получили. Возможно, письма затерялись… Но сам приарх Галлард Альмера навестил в лазарете, внимательно выслушал их историю, пообещал сообщить кому нужно и доставить пострадавших в столицу, когда будет в том потребность. Потребность пришла теперь, с началом суда. Лично аббат Вильгельмова монастыря сопроводил Сандерса с Форлемеем в Фаунтерру и привел сюда, в здание Палаты. Хотя, по правде, неясно, о чем они могут свидетельствовать? Ведь не видели они, как погиб владыка. Шут его зарезал или кто другой — Сандерсу это неведомо.
…И вот сила душевной драмы: добрая половина рассказа гвардейца никак не относилась к процессу, но столь яркие в нем звучали чувства, что никто, даже строгий судья Кантор, не посмел прервать монолог. Менсон — тот слушал с таким сопереживанием, что чуть не подпрыгивал на месте. И лорды, и члены коллегии забыли обо всем, кроме речи Сандерса. Лишь теперь, после слов: «…мне это неведомо» — судья опомнился и звякнул в колокольчик.
— Благодарю вас, сир Сандерс. Господин советник, извольте ограничить показания свидетеля только теми фактами, что непосредственно связаны с делом.
— Я не заметил в рассказе ни единого факта, не связанного с делом. Впрочем, некоторые факты, действительно, представляют особый интерес. Сир Сандерс, в самом начале истории вы упомянули какой-то инцидент с шутом, что якобы случился накануне.
— Да, ваше величество. Шут облил владыку чаем.
— Как это произошло?
— Владыка пригласил шута вместе пить чай и повел с ним беседу о политике. Владыка рассуждал вслух, а шута, видно, что-то взволновало в его словах. Менсон поднялся с места и стал бродить по чайной туда-сюда, прямо как зверь в клетке. Он выглядел так, будто спорит с собою или думает о чем-то страшном. Я уже начал тревожиться и пошел к шуту, чтобы выдворить его из чайной, как тут он схватил чашку и опрокинул прямо на владыку Адриана.
— Менсон как-то объяснил свой поступок?
— Никоим образом.
— Вы заметили что-либо, что могло его побудить?
— Ничего особого. Владыка пил чай — ровно так же, как всегда. Если что и подтолкнуло Менсона, то только его собственное безумие.
— Вы считаете его безумцем?
— В тот день — совершенно определенно! Подумать только: вылить чай на императора!
— Когда вы в следующий раз увидели Менсона?
— Сразу после чая я вывел его прочь, передал сиру Локку и велел запереть шута в купе. Так что снова я увидел его лишь утром перед крушением.
— Перейдем же к тому утру. Вы сказали, сир Сандерс, что шут заговорил с вами особым голосом, и вы разбудили владыку, хотя сначала и не планировали этого. Поясните: что был за голос?
— Сложно так объяснить… Если, например, генерал прикажет адъютанту подать шпагу, а рядом окажется вовсе не адъютант, а совсем другой солдат — ручаюсь, он даже не задумается, ему ли адресован приказ, а просто возьмет шпагу и подаст генералу. Вот Менсон говорил, как этот генерал.
— Властно?
— И властно тоже… но еще спокойно, естественно, будто к власти своей привык, как к отражению в зеркале.
— Полагаете, именно так лорд Менсон говорил в те времена, когда служил первым адмиралом?
— Я не видел его в те времена, ваше величество. Но думаю, вы правы.
— Вы сказали, что лорд Менсон увидел впереди поезда некую опасность?
— Ваше величество меня не поняли. Я знаю, что он не видел никакой опасности: и я, и сир Локк, и сам владыка выглянули вперед — ничего там не было особого, только мост. Менсон лишь говорил, что видит, но на самом деле, я полагаю, бредил. Он был сильно не в себе.
— В чем это выражалось?
— Ну, в голосе — будто он опять возомнил себя адмиралом. Потом, во внешности: он был весь помятый, истрепанный и бледный, будто ночью даже не ложился. Наконец, это видение мифической опасности…
— Опасность, меж тем, была вовсе не мифическая: ведь мост действительно рухнул. Вы допускаете, сир Сандерс, что лорд Менсон предсказал будущее?
Гвардеец недоуменно поднял брови:
— Вот же лорд Менсон, спросите его самого!
— Конечно спрошу, в свое время. Сейчас меня интересует не его предвидение, а ваша вера. Верите ли, что лорд Менсон мог предсказать катастрофу?
— Ваше величество, от эхиоты Менсону много разного виделось… но пророчества с ним прежде не случались.
— А если это было лишь частичное пророчество? Мог ли лорд Менсон заметить один признак надвигающейся беды и домыслить остальное?
— Какой признак, ваше величество?
— Например, тот же, что и капитан Грейс. Вы сказали, капитан закричал прямо перед крушением. Что именно он кричал?
— Я не помню, ваше величество.
— Вы помните, сир Сандерс.
— Говорю вам: не помню.
Пророк выдержал длинную паузу, глядя на гвардейца. Молчал, кажется, целую минуту, а потом тихо сказал:
— Вы помните.
Гвардеец потер глаза, поморгал, фокусируясь на чем-то очень далеком.
— Капитан стоял у ограждения балкона… смотрел не то вниз, но то вперед… перегнулся, чтобы лучше видеть… и он сказал: «Там какие-то… какие-то люди…»
— Вы помните, — вкрадчиво повторил шиммериец.
— Вспомнил! «Там какой-то отряд»! Он сказал: «Там какой-то отряд»!
— О каком отряде шла речь?
— Не знаю, я-то не видел.
Альтесса прильнула к уху Эрвина:
— А я знаю! Мы оба знаем, верно?
— Хватит! — огрызнулся он. — Отряд не мой, Эрроубэк — не мой вассал! Я ничего им не приказывал!
— Разве я виню тебя? Что ты! Как бы я смогла!..
Пророк предположил:
— Под отрядом капитан Грейс имел в виду четверку рыбаков, выступавших тут свидетелями?
— Не думаю, ваше величество. Вряд ли он назвал бы их отрядом. Пожалуй, он и вовсе не говорил бы о них — что особенного в рыбаках на речке…
— Любопытно: рыбаки не упоминали в своих показаниях никакого иного отряда, кроме самих себя.
— Не могу знать, ваше величество, я не слышал рыбаков. Но Грейс точно говорил про отряд, это я вспомнил.
— Благодарю, сир Сандерс. Последний вопрос: какого роста был капитан Грейс?
— Последний?.. — ахнула альтесса.
— Простите, ваше величество?..
— Бы ли покойный капитан Грейс высоким мужчиной?
— Да, ваше величество. Явно больше шести футов, и в плечах широк.
— К какому роду он относился?
— Софьи Величавой. Но отец его был янмэйцем, капитан часто упоминал, ибо гордился этим.
— Премного благодарю. Больше вопросов к вам не имею.
— Как — не имеешь? Ты снова не довел до конца! Все южные мужчины такие?!
Судья Кантор позволил Марку задать вопросы свидетелю. Ворон Короны задал только один вопрос:
— Сир Сандерс, вы многое сказали о странностях поведения лорда Менсона в тот день. Можно ли все эти странности подытожить одной фразой: «Лорд Менсон что-то замышлял»?
— Поясните, сударь…
— Лорд Менсон сильно волновался в чайной и имел вид, будто решается на что-то. Позже он не спал всю ночь — вероятно, провел ее в тревожных мыслях. Затем вспомнил свое великое прошлое — что, очевидно, придало ему сил. Потребовал встречи с императором и стал грозить неведомой опасностью. Я вижу одно внятное объяснение всему этому: лорд Менсон собирал в себе решимость на некий поступок. Говоря точнее, именно он и являл ту опасность, о которой говорил.
— Ну, если так подумать… пожалуй, это возможно.
Марку не требовался ответ сира Сандерса. Он хотел увидеть реакцию Менсона на свои слова — и увидел.
— Благодарю, сир Сандерс. Больше вопросов не имею.
И снова в ухе зазвучал змеиный голосок:
— А правда, милый, ты радуешься этим словам? Как чудесно звучит: «больше вопросов не имею»…
— Холодная тьма. Ты знаешь, как все было! Я не одобрил план Аланис. И в любом случае — какая разница? Гвардейцы из поезда все равно бы погибли — не в реке, так в Фаунтерре! Мы убили сотни им подобных! Это война, тьма сожри!
— Любимый, ты все знаешь о войне. Куда мне до твоего опыта… Мне только пришли на ум два слова: воинская честь. Они ведь что-то значат, правда?..
— Я всегда действовал по чести.
— Не всегда: вспомни Дойл… Вся воинская честь выросла из единственного правила, простого и древнего, как меч. Нельзя убивать того, кто не может себя защитить. Дай врагу шанс защититься — иначе ты убийца, а не воин. Всего одно правило, остальное — лишь следствия. Нельзя убивать безоружных и больных, нельзя пленных, нельзя детей или калек… Не стоит колоть в спину или сыпать в кубок яд… Когда писали кодекс, поездов еще не было. Но как думаешь, много ли шансов на самозащиту у людей, упавших с моста?
— Не я это сделал, тьма сожри!
— Конешшно, мой милый. В Дойле ты мучился, а сейчас — спокоен как лед. Ничто не успокаивает лучше, чем чистая совесть.
А тем временем Франциск-Илиан приступил к опросу второго свидетеля — адъютанта Форлемея. Время шло к перерыву, судья Кантор попросил Форлемея высказываться кратко. Тот сослался на рассказ гвардейца:
— Мне почти нечего добавить, сир Сандерс выложил все, что мы оба знаем. Так оно и было, как он описал, я полностью согласен. Колпак, действительно, странно себя вел. Не зря его заперли в купе. Когда поезд рухнул, творился жуткий хаос, и я бы правда утоп, если б сир не помог. Потом разделись на берегу, пытались согреться, но где там… Видели солдат графских, они по вагонам искали, кто выжил. Одно сир не сказал: вагоны горели, все в дыму да огне. Но это вряд ли важно… Потом, да, был рыбачок на лодке и священник странный, и монастырь Вильгельма… Ни к чему повторяться, коли времени мало. Сир Сандерс всю правду сказал.
— Скажите, сударь: вы были на балконе, когда лорд Менсон предупреждал об опасности, а капитан сказал про отряд?
— Нет, ваше величество.
— А в чайной, когда лорд Менсон облил владыку?
— Нет, ваше величество. Этого б тогда не случилось, я ведь за колпаком хорошо смотрел. Он мне был как дитятя…