Раздался топот ног, скрип тетив.
— Какие луки… — выдавила Чара, скрипуче от натуги.
— Согласен, миледи… Монахи с оружием — как недостойно…
— Молчи и лезь!
В этот миг, когда Охотник и Чара были заняты друг другом, а Хармон с Гортензием корчились на дне, прячась от стрел, граф Куиндар поднялся на ноги. Схватился за веревки, перемахнул через борт — и спрыгнул на стену. То был отчаянный ход. Секунду граф качался на самом краю над Бездонным Провалом, но вот поймал рукою зубец и отступил от пропасти. Крикнул своим людям:
— Стреляй!
Охотник и Чара рухнули в корзину в тот миг, когда первые стрелы вспороли воздух. Впрочем, опасность была невелика: избавившись от пятого пассажира, шар быстро пошел вверх. Лишь одна стрела вонзилась в корзину, остальные просвистели мимо.
— Бей в шар, а не в корзину! — приказал Второй.
Тетивы скрипнули вновь.
Чара потянулась за луком, чтобы дать отпор. Охотник прижал ее к полу (как показалось Хармону, не без удовольствия).
— Не рискуйте собой, миледи. Они уже не страшны.
И верно: лучники Куиндара остались на подворье, монастырская стена закрывала им прострел. Они дали еще один залп — и совсем скрылись из виду. Только сам Второй из Пяти еще стоял между зубцами, грозя беглецам кулаком.
Спустя несколько минут Хармон подал голос:
— Ну, милорд, я рад, что все мы живы и здоровы. Но все произошедшее сложно назвать удачей, вы согласны? Ваша дичь осталась на свободе и скоро пошлет за нами немалую погоню. А ветер несет нас на юг — прочь от вашего лагеря.
— Охотник имеет запасной план, — заявила Чара. Потом поглядела на Охотника — на всякий случай, убедиться.
Гортензий спросил, с тревогою выглянув за борт:
— А в запасном плане значится способ, как нам выбраться из Бездонного Провала?
— Ты о чем?
— Боюсь, что мы теряем высоту. И это не совсем правильное слово. Говоря точнее, у меня душа ушла в пятки.
Теперь все четверо смотрели вниз. Туманная дымка, плывущая внизу, под кораблем, как будто становилась ближе.
— Поддайте огня, мастер Гортензий!
— Поддаю как могу, да не в огне дело. Пробит верхний шар, мы теряем водород! Один нижний нас не вынесет!
— Вы убеждены в этом?
Вообще-то, ответа не требовалось. По мертвецки бледному лицу Гортензия была ясна мера его убежденности. Уже и Хармон четко видел: Башня-Зуб, оставленная позади и внизу, теперь находилась просто позади, верхние зубцы — вровень с корзиной. А шар подходил к самому центру Провала.
— Святые боги!
Хармон принялся молиться, и Гортензий последовал примеру. Чара встряхнула его за грудки:
— Что можно сделать, старый дурак?
— Вы далеки от истины! Я вовсе не старый и не…
— Что можно сделать?!
— Да сами знаете: выбросить лишний вес…
Гортензий беспомощно развел руками. Не было никакого лишнего веса: все и так оставили, готовясь принять на борт пятого человека. Имелась только одежда, оружие, горелка да запас масла.
Они сняли и вышвырнули сапоги и куртки — почти без результата, шар набрал пару ярдов высоты, но тут же снова стал проседать. Взялись за оружие. Чара выбросила нож, но наотрез отказалась отдать лук. Охотник снял меч и кинжал, со вздохом бросил за борт меч. Жалкий фут высоты… Охотник поднял кинжал, но не бросил в пропасть, а странно посмотрел на спутников. Небесный корабль шел на уровне монастырской стены, до края бездны оставалось еще с полмили. Охотник сообщил:
— Я имею другую идею, для исполнения которой нужен клинок.
Хармон сглотнул. Гортензий промямлил:
— Славный Охотник, я представляю великую ценность в деле воздухоплавания, можно сказать, историческую… Совсем недопустимо… Только не меня.
Хармон сказал:
— А я, со своей стороны, владею всеми правами на чертежи и проекты. Я уступлю их вам за бесценок, за жалкую тысячу золотых… Но для этого нужно подписать бумаги, мертвец этого не сделает…
Оба вместе поглядели на Чару.
— Если уж судить о том, кто представляет наименьшую ценность…
Лучница вынула стрелу из колчана, взяла, как стилет. Направила в пузо Хармону:
— Ты самый толстый.
Охотник тронул ее за плечо.
— Друзья, вы неверно меня поняли. Клинок нужен вот зачем.
Быстрым взмахом он разрубил одну из веревок. Второй рывок — повисла вторая. Охотник связал их концы, образовав петлю.
— Миледи, становитесь.
Чара поняла его. Быстро вспрыгнула на борт корзины, поставила ноги в петлю, взялась за веревки — и повисла, не касаясь корзины.
— Мы уберем лишний вес. Но мертвый, а не живой.
Охотник разрубил еще две веревки и, связав их, помог залезть Гортензию.
— Постойте, но в корзине же горелка!
Охотник не ответил, а занялся новыми веревками. Когда была готова петля для ног Хармона, шар летел уже ниже уровня монастыря. Глядя перед собою, торговец видел не плато, а отвесную стену. Пыхтя от натуги, он вскарабкался на борт, схватился за веревки, поставил ногу в петлю, зажмурился от ужаса — и оттолкнулся от корзины.
Он повис, качаясь, над бездной. Внизу, ужасно далеко, плыла туманная дымка. Так далеко — помрешь от страху прежде, чем долетишь. Впереди маячила скала, над головой темнел пожухлый, едва живой шар. В ушах свистел ветер.
— Эй! Эй, торгаш! Замолкни уже!
Лишь тут Хармон понял, что орет от ужаса. С большим трудом закрыл рот. Услышал скрип веревок, болтавшихся на ветру. Помилуйте, святые боги!
Тем временем Охотник связал последнюю петлю. Плеснул в чашу все остатки масла — яростный столб огня метнулся вверх, напоследок наполнив сферу. А Охотник встал в петлю, протянул руку — и подрубил последние веревки. Корзина с горелкой ухнула вниз и еще долго, долго, долго падала, пока не нырнула в туман.
Небесный корабль прыгнул к небу, одним махом набрав несколько ярдов. Показалось плато — выемка между скал, куда нес их поток воздуха. Сейчас оно лежало ниже ног Хармона. Но последнее дыхание огня дало шару слишком мало сил, он снова начал проседать. А до плато оставалось ярдов двести, и теперь было ясно: не успеть. Люди на веревках окажутся ниже поверхности, их ударит и размажет о стену.
— Чара, — крикнул Охотник, — еще одна идея!
Он полез вверх по веревкам, лучница — за ним, промедлив лишь секунду. Хармон понял. Верхушка шара будет выше поверхности земли. Если забраться наверх, то можно перепрыгнуть. Хармон не представлял, как можно влезть на шар. Даже вообще — как можно лезть, убрав ноги из петли, повиснув над бездной на одних руках!
А Чара с Охотником лезли, и очень прытко. Как обезьяны или жуки, или кто еще умеет лазить на высоты. Плато приближалось, Хармон и Гортензий висели намного ниже его края, но Чара с Охотником — выше. Однако под их весом корабль кренился, сводя на нет их усилия. Они лезли — а шар клонился все больше, опуская их.
— Хармон, качайтесь! — крикнул Охотник.
— Что?..
— Раскачайся на веревках, тупой толстяк!
Раскачаться? Святые боги, как это возможно?! Он даже в детстве боялся качелей, на высоте два фута, а не две мили!
Но… что еще делать?
Хармон завопил и дернулся. И снова, и снова. Вопил — и качался. При каждом его взмахе качался весь корабль. Тот бок, на котором висел Охотник, ходил вверх-вниз. Охотник несся к плато, то поднимаясь выше края, то опускаясь ниже. Хармон качался и орал.
В миг удара он хотел зажмуриться — но все же заставил себя смотреть. Охотник оказался выше поверхности, и по инерции полетел вперед, на плато. Выпустив веревки, он покатился по земле — и мигом позже вскочил на ноги.
Хармона тоже швырнуло вперед — в скалу. Но как раз в тот миг он качнулся назад, движения погасили друг друга, он ударился о камень, но слабо, почти без боли. И тут же услышал крик.
Чару стукнуло об острый выступ камня и сорвало с веревок. Она полетела вниз, между скалою и шаром. Вцепилась ногтями прямо в ткань, каким-то чудом удержалась. Потеряв вес Охотника, шар пополз вверх, вынося Чару на поверхность. Она оттолкнулась, упала на самый край, чуть не соскользнула, зацепилась, отползла.
— Урааа! — завопил Хармон.
Не потому, что лучница спаслась, а потому, что шар, став еще легче, быстро набирал высоту. Оказавшись уже в ярде над плато, Хармон убрал ноги из петли — и спрыгнул. Рядом с ним ляпнулся мастер Гортензий.
Лишенная экипажа Двойная Сфера помчалась вверх и вскоре скрылась за скалами.
— Мой корабль! — простонал Гортензий. — Мой чудесный корабль…
Все помогли друг другу подняться, отряхнуться, осмотреться. Если не считать ушибов и сломанных ногтей, все остались целы. Чара даже сохранила лук, хотя потеряла большинство стрел.
Однако четверка очутилась на узком клиновидном плато между глухих скал. Единственная тропа вела, очевидно, к той дороге, что огибала всю Бездонную Пропасть. На дальней стороне Пропасти раскрылись ворота монастыря и выпустили на эту самую дорогу три десятка всадников. Их легко было видеть благодаря факелам в их руках. Цепочка красных огней быстро скакала вокруг бездны на юг — сюда, к беглецам.
— Они видели, куда нас занесло… — выдохнул Хармон.
— Будут через час, — прикинула Чара и вынула из колчана все стрелы. Их было четыре.
Гортензий жалобно глянул на Охотника:
— И что ж нам делать-то, а?
Охотник улыбнулся:
— Друзья, рискую вызвать ваше недоверие, однако должен сказать: все идет согласно плану.
Стрела — 10
27 мая 1775г. от Сошествия
Фаунтерра
Голос Короны от 26 мая 1775г
Милорды и миледи, судари и сударыни, в данном выпуске вас ждут невероятные новости! Советуем вам отложить все менее срочные дела и целиком погрузиться в чтение.
Как вы, без сомнений, помните, вчерашнее заседание верховного суда потрясло всех невероятными открытиями. В числе свидетелей выступил сам его светлость лорд-канцлер Эрвин С. Д. Ориджин. Его показания перевернули весь ход процесса, поскольку дали основания подозревать, что рельсовый мост через Бэк был обрушен путем диверсии, произведенной людьми графа Эрроубэка, по подстрекательству герцогини Аланис А. А. Альмера. Обвинитель Марк Фрида Стенли выразил подозрение, что все показания главных свидетелей обвинения — четверки рыбаков из Альмеры — были сфальсфицированы по приказу графа Эрроубэка и барона Бонегана. Ее величество Минерва распорядилась арестовать барона Бонегана, присутствовавшего в зале суда, и начать новое расследование, чтобы выявить и наказать виновников диверсии. В то же время доказано, что прежний обвиняемый, лорд Менсон, действительно нанес владыке Адриану предательский удар кинжалом, потому он остается в ожидании приговора суда.
После таких событий минувшего дня, поражающих самое богатое воображение, мы имели опасения, что нынешний выпуск «Голоса Короны» будет отмечен печатью скуки. Однако нынешние события превзошли и затмили вчерашние коллизии!
Заседание Палаты Представителей открылось пространными дебатами, связанными с диверсией моста. Мы с сожалением вынуждены отметить, что герцогиня Аланис Альмера не присутствовала на заседании, потому высокие лорды не получили от нее никаких комментариев. Однако общее настроение Палаты со всею очевидностью склонилось против герцогини Аланис. В ходе пламенных речей, полных справедливого гнева, Представители земель Нортвуд, Альмера, Рейс, Холливел и Литленд высказали резкое осуждение диверсионному поступку герцогини. Наибольшее негодование было вызвано попранием законов честной войны, заданных Юлианиным кодексом. По словам ораторов, тайное обрушение моста в глубине нейтральной земли не имеет ничего общего с благородной войною, а напоминает скорее проделки асассинов самого подлого пошиба. А добивание пассажиров поезда, беспомощных и оглушенных падением, вызвало такую ярость в зале, что лорд Крейг Нортвуд даже принялся бить кулаком по трибуне и не без труда был приведен к спокойствию.
Ее величество Минерва, по своему обычаю, проявила большое хладнокровие и стремление к справедливости. Она отметила, что вина герцогини Альмера и графа Эрроубэка пока не доказана, а показания герцога Ориджина носили сугубо косвенный характер. Ее величество потребовала воздержаться от гнева до тех пор, пока не будет проведено расследование и судебное слушание, и пока личности виновников не будут установлены со всеми доказательствами.
Тогда слово взял его светлость Грегор Амессин, епископ Алеридана, Представитель Церкви Праотцов в Палате. Он произнес пространную и глубоко продуманную речь, дословное изложение которой, как и прочих речей, приводится на страницах 6 — 10. В первую очередь его светлость обратил внимание высоких лордов на ужасную волну злодеяний, захлестнувших Поларис в последний год. Его светлость напомнил о таких преступлениях, от которых волосы зашевелились на головах слушателей (посему мы просим удержать ваших детей, если они уже обучились грамоте, от прочтения дословного изложения речи). Расстрел невинных людей при помощи Перстов Вильгельма; сожжение замка Эвергард вместе с его обитателями; хищение всего достояния Блистательной Династии; диверсия моста, унесшая жизни трехсот человек; убийство владыки Адриана; и, наконец, покушение на королеву Маделин. Да, заявил епископ Амессин, нам следует иметь достаточно смелости, чтобы посмотреть правде в глаза: ее величество была отравлена прямо в императорском поезде. Лишь один из виновников названных злодеяний предстал перед судом; остальные до сих пор наслаждаются полной безнаказанностью. Что это, спросил епископ, как не свидетельство беспомощности тайной стражи?
Ее величество Минерва милостиво сказала несколько слов в защиту протекции, однако на сей раз высокие лорды встретили ее речь неодобрительно. Большинство Палаты согласилось с епископом Амессином: в Империи царит злодейский произвол, преступники покушаются на самое святое, включая Священные Предметы и жизни первых людей Полариса. Проблема требует безотлагательного решения, и епископ Амессин, от имени Церкви Праотцов, предложил следующий выход: создать священную стражу, которая будет подчинена Палате и Церкви, а не Короне. Священная стража будет действовать во всех землях, расследуя самые опасные преступления, и строго привлекать к ответу любых виновников, из каких бы сословий они не происходили. В качестве основы для священной стражи епископ Амессин предложил использовать монашеский орден Праотца Вильгельма, известный своим строгим уставом и глубоким благочестием братьев.
Многие лорды Палаты выразили одобрение этой идее, надеясь, что священная стража сможет остановить волну преступлений и вернуть порядок в земли Империи. Однако нашлось немало и таких лордов, кто высказал опасения: не возрастет ли излишне влияние Церкви Праотцов, и не приведет ли это к нарушению извечного благостного равновесия между силами Великих Домов, Короны и Церкви? Главным противником священной стражи проявил себя герцог Эрвин С. Д. Ориджин. Отвечая на его возражения, выступил лорд Фарвей и сказал следующее. Дисбаланса сил вполне можно избежать, если наравне с Церковью в управление священной полицией включатся и лорды нескольких Великих Домов, славящиеся чистотою репутации и нейтралитетом в любых конфликтах. В качестве таковых лорд Фарвей предложил своего лорда-отца герцога Генри Фарвея, а также графа Виттора Шейланда. Предложение нашло достаточно поддержки среди сидящих на высоких стульях, чтобы быть поставлено на голосование в четырехдневный срок. В числе тех, кто поддержал создание священной стражи, был и второй представитель герцогства Ориджин — граф Лиллидей. В своей речи он сослался на мнение великого лорда Десмонда Ориджина, который целиком одобряет и саму священную стражу, и ее кураторов — графа Шейланда и герцога Фарвея.
Со своей стороны, мы выражаем большую надежду, что предложение его светлости Амессина будет принято, ведь только общими усилиями Великих Домов и святой Церкви можно вырвать все побеги хаоса, буйно разросшиеся в землях нашей Империи.
Но и этим не окончилось нынешнее заседание. В тот самый миг, когда высокие лорды решили, что все потрясения остались позади, на трибуну взошел его светлость герцог Морис Э. Д. Лабелин. В короткой речи (приведенной на странице 11) он, ни много, ни мало, объявил войну королевству Шиммери! Герцог Лабелин заявил, что экспедиционный корпус Южного Пути под командованием барона Хьюго Деррила начал боевые действия против Шиммери. Их целью является захват всех шиммерийских запасов искровых очей. Война продлится до тех пор, пока все очи не перейдут в руки рыцарей Южного Пути, либо пока королевство Шиммери не будет сокрушено и капитулирует.
Принц Гектор Шиммерийский ответил с пылом, присущим уроженцу Юга: он бросил перчатку в лицо герцогу Лабелину и потребовал немедленного поединка. Ее величество Минерва строжайшим образом запретила схватку в стенах Палаты. Тогда принц Гектор потребовал арестовать герцога Лабелина, но снова получил отказ. Ее величество отметила, что герцог объявил войну с соблюдением всех законов и не является преступником. Оба Представителя королевства Шиммери — отец и сын — с негодованием покинули Палату. Лишь тогда окончился нынешний, столь богатый потрясениями день.
Просим читателей обратить внимание, что самые драматичные события приведены не только в детальных описаниях (страницы 12—18), но и снабжены иллюстрациями. Вы можете полюбоваться ими на страницах 19—22.
— «Мы выражаем большую надежду, что предложение будет принято!» — Эрвин яростно отшвырнул «Голос Короны». — Кто этот умник с надеждой?! Тьма сожри, приведите его сюда, и пускай объяснит, на что он, тьма сожри, надеется!
— Видимо, на торжество закона, — ответил Дед, — это обычная надежда, возлагаемая на полицию…
Под суровым взглядом Эрвина даже Дед предпочел замолчать. Сорок Два и Марк не поднимали глаз от пола.
— Господа, нас бьют на всех фронтах, вы понимаете это? Идиотский мост бросает на нас тень. Отравление болотницы — еще одно пятно. Я молчу о достоянии Династии, до сих пор не найденном. Мы покрыты пятнами, как идов ягуар! Нам придется послать войска в Шиммери из-за чертова Лабелина. Нельзя допустить, чтобы очи достались ему — а они достанутся, если не вмешаемся! А Галлард — Кукловод! — прибирает к рукам судебную власть в Империи! И тьма сожри, он получит свою священную стражу! Лорды жаждут порядка, а мы не можем его обеспечить!
— Лорды не поддержат Галларда, — робко вставил Ворон Короны. — Никто не захочет такого усиления Церкви…
— Холодная тьма! Да мой собственный отец его поддержал! За ним и безупречный Фарвей, и невинный Шейланд. После этого все голоса окажутся на его стороне! Галлард с Фарвеем поделят власть! Отличная затея: вместо столицы в Фаунтерре — по одной в Сердце Света и Алеридане! Есть лишь один способ помешать этому идову безумию: раскрыть, тьма сожри, хоть что-нибудь!
— Неужели? Вы знаете, какие Предметы в него входят, какого недостает? Вы знаете, у кого Абсолют?! Ворон, все что вы принесли мне — это само словечко «Абсолют»! Что, тьма сожри, мне с ним делать? Придумать песенку?!
— Но ваша светлость, позвольте заметить…
— О, я позволяю! Заметьте, наконец, хоть что-нибудь! Найдите хоть одну улику! Столкните с места хоть одно расследование! Быть может, вы, наконец, найдете отравителя? Вот радость будет, когда прекратятся шутки про меня и яд!
— Мои люди докладывают, ваша светлость, что Леди-во-Тьме стало намного лучше. Ее видели выходящей во двор поместья…
— А видели ее надевающей чулки на голову? Или пишущей цветком вместо пера? Нет?.. Тогда, очевидно, ей не отшибло память, и она вспомнит, что ее отравили! И вспомнит в самый неудачный момент — например, в тот, когда придет пора голосовать за монашескую полицию Галларда!
Эрвин перевел дух и обвел вассалов тяжелым взглядом.
— Господа, теперь я задам главный вопрос. Хоть у кого-то из вас есть хоть одна хорошая новость? Или иначе — хоть одна причина продолжать надеяться на вас?
Дед откашлялся и подкрутил ус.
— Милорд, я хочу рассказать вам одну историю.
— Тьма сожри, не сейчас!
— Нет, милорд, именно сейчас. История до крайности подходит к этой минуте, но я не поручусь, что подойдет также к какой-либо другой.
И Дед начал рассказ, не дав Эрвину возразить.
В те золотые годы, когда Фаунтеррой правили Праматери и Праотцы, имелся в их владении один Предмет. Он не носил особого названия, поскольку был очень прост. Единственная способность Предмета заключалась в умении слагать тайные письма. Если взять пыльцы с поверхности Предмета и написать ею послание, то прочесть сможет лишь один человек: тот, чей лик ты представлял, пока водил пером. Все прочие люди увидят только чистый лист.
Праматери использовали серебристую пыльцу, чтобы вести секретную переписку, сокрытую от смертных. Однажды Светлая Агата решила испросить помощи у Милосердной Янмэй. Агате требовалась Перчатка Могущества, чтобы быстро проложить одну дорогу. Агата владела некоторыми знаниями инженерии, потому не стала отвлекать от дел саму Янмэй, а попросила только Перчатку. Она послала Милосердной Праматери записку, составленную тайной пыльцой: «Прошу на завтрашний день Перчатку Могущества. Не беспокойся, я справлюсь с нею сама, только пришли ее не позже, чем к утру». При Янмэй состояло много учеников, и один из них — Гэвин — пользовался таким доверием, что имел позволение вскрывать почту Праматери. Зная о том, Агата представила себе лица и Янмэй, и Гэвина, чтобы любой из них смог прочесть письмо. И верно: письмо получил ученик, а не Праматерь. Янмэй же за час до того срочно отбыла в Оруэлл, узнав о болезни одного из сыновей, а Перчатку Могущества оставила запертой в хранилище.
Ученик Гэвин мог пойти одним из двух путей: попросить Агату повременить, пока вернется Янмэй, либо обратиться к Праотцу Вильгельму, который тоже имел доступ в хранилище. Но в любом из этих случаев Перчатка не попала бы к Агате до утра. Так что Гэвин взял письмо и пошел к кайрам, которые стерегли хранилище Предметов. Они хорошо знали ученика Янмэй и выслушали его, а затем попросили показать письмо. На чистом листе бумаги кайры увидели только чернильный рисунок дамочки, идущей по дороге, — Агата изобразила его просто для забавы. Подлинный текст письма был скрыт от кайров, и они отказали Гэвину. Тот поблагодарил с улыбкой и ушел, а вернулся через час и принес кайрам вина. Из четырех стражей двое отказались, поскольку несли вахту. Другие двое решили, что от пары глотков не будет беды, и приложились к бутылке. Они ошиблись: беда случилась немедленно. Кайры упали, пуская пену и корчась в конвульсиях. Третий часовой промедлил, пораженный зрелищем, и Гэвин выхватил кинжал и заколол его. Лишь четвертый страж спохватился, сбил Гэвина с ног и обезоружил.
Вскоре состоялся суд. Гэвин, белый как мел, не смог ничего сказать в свое оправдание, кроме одного: «Я выполнял просьбу Светлой Агаты…» Праматерь Юмин, игравшая роль судьи, приказала поставить опыт, который выявил трагичную истину. Пыльца секретных писем совершенно безвредна для Прародителей, но ужасна для людей подлунного мира: она подавляет их волю, превращает в рабов и вынуждает слепо выполнять написанное. Юмин помиловала Гэвина, поскольку он был не властен над собою. Предмет, доселе безымянный, был назван Ульяниной Пылью — в честь самой трагичной из Праматерей.
— Да будет известно милорду, — окончил Дед, — что сей Предмет имеет вид яблока. Правда, он не зеленый, как подобает яблоку, а серебристый из-за пыльцы, возникающей на его поверхности. До Шутовского заговора Ульянина Пыль находилась во владении Дома Лайтхарт. На суде выяснилось, что заговорщики пытались применить Пыль против Телуриана. И хотя Ульянина Пыль не подчинилась им, но на всякий случай ее изъяли у Лайтхартов и передали Церкви Праотцов, которую несколькими годами позже возглавил Галлард Альмера.
— Хм, — сказал Эрвин и надолго замолчал, обдумывая услышанное.
— Благодарю вас, милорд, — продолжил он после паузы. — Полезно знать, каким орудием располагает наш благочестивый друг. Правда, вы могли сообщить это хоть немного раньше.
— Милорд, Церковь владеет многими Предметами, а Ульянина Пыль не значилась в их числе: при прошлой переписи она была еще во владении Лайтхартов. Вот и потребовалось много времени, чтобы разыскать ее.
— В любом случае, благодарю. Это шаг вперед. Имеются ли еще добрые вести?
Ворон Короны осторожно подал голос:
— Мы проследили за леди Аланис. Покинув зал суда, она вернулась в свои покои, велела слугам собрать вещи в дорогу, а сама отправилась в картинную галерею.
— В картинную галерею?..
— Известно, что леди Аланис с большим уважением относилась к владычице Ингрид, у коей служила младшей фрейлиной. Вероятно, покидая Фаунтерру, миледи решила попрощаться со своей покойной наставницей. Сперва она зашла в зал прижизненных портретов и долго стояла перед ликом владычицы Ингрид. Затем переместилась в зал печали и так же постояла у посмертного портрета, а затем решительно отправилась на вокзал и убыла в Сердце Света.
— В Надежду?.. И ваши люди ее отпустили?!
— Милорд, вы не приказывали задержать ее! Да и я рассудил, что будет полезно отсрочить процесс над Аланис. Вы же сами говорите, что история с мостом пятнает…
— Тьма. Я не назвал бы это доброй вестью! Порадуете еще чем-нибудь?
Ворон Короны почесал затылок:
— Ваша светлость, мы не очень продвинулись в деле об отравлении… Но наблюдение за поместьем болотников дало один плод. Агенты заметили, как оттуда выходил человек не из числа свиты королевы: какой-то священник, по виду путевец. Нам показалось странным, что он допущен в поместье, куда пускают только болотников. Мы задержали его. Когда я поделился новостью с кайром Сорок Два, кайр сказал мне, что вы искали этого священника.
Брови Эрвина полезли на лоб:
— Отец Давид?..
— Да, милорд.
— Что он делал у болотников?!
— Мы не знаем, милорд. Мы не решились допросить его без приказа, все-таки он — святой отец. Но если велите, милорд…
Эрвин качнул головой:
— Не нужно. Я сам поговорю с ним. Приведите.
* * *
Всегда, от самой первой встречи, Эрвина поражало одно качество отца Давида: полное спокойствие пред лицами вельмож. Люди по-разному ведут себя, встречаясь со стоящими выше: одни теряются и мямлят, другие заискивают, лебезят, третьи говорят излишне много, отчаянно стараясь показать ум, четвертые — таких много среди военных — молодцевато рубят краткостью. Отец Давид говорил с герцогом не просто спокойно, а — привычно, будто обычные его навыки общения с людьми подходят и тут, не требуя никакой коррекции. И нельзя сказать, что священник не уважал Эрвина — напротив, он проявлял глубокое уважение в каждой фразе. Но, кажется, с таким же уважением он беседовал бы с любым мирянином из своей паствы, даже с последним бедняком.
— Я рад встрече, милорд. Жаль, что долго был лишен удовольствия беседовать с вами. Я держу на уме любопытную тему, которой надеюсь поделиться.
Таким спокойствием полнились слова отца Давида, что гнев Эрвина мгновенно утих. Возникло чувство, будто он сейчас не в своем кабинете, а в соборе Светлой Агаты в Первой Зиме, огражденный священными стенами ото всех мирских сует. Даже неприятно стало говорить те слова, что минуту назад рвались с языка:
— Отче, вы мне солгали. Не отрицаю права человека на ложь, но вы солгали о Священном Предмете. Я не ожидал от вас.
Отец Давид медленно склонил голову.
— Вы говорите о Светлой Сфере, милорд. Я сожалею, что мне пришлось пойти на обман.
— Странно звучит, отче. Что могло вынудить вас солгать?
— Клятва, данная ранее.
Эрвин вздохнул.
— Святой отец, я хочу объяснить вам кое-что. Я переживаю сейчас трудное время. Мои планы рушатся, репутация шатается, а Империи грозит опасность, которую я пока не в силах отвратить. И причина всех трудностей в том, что слишком многие вокруг меня считают нужным лгать и темнить. Ложь разных людей сплетается так тесно, что образует непролазные джунгли, сквозь которые не видно света. И я устал, до крайности устал расплетать эти заросли. Все крепче, все нестерпимей во мне желание выхватить меч и прорубить себе чистый путь. Будь на вашем месте другой человек, я уже отдал бы его экзекуторам. Но я слишком уважаю вас, чтобы опускаться до угроз, потому прошу, искренне прошу: укажите мне путь. Если существует способ получить от вас знания, приемлемый для нас обоих, — назовите его.
Отец Давид ответил, смиренно сложив ладони:
— Такой способ есть, милорд, и он очень прост: сейчас я расскажу вам все.
Эрвин моргнул:
— Отчего раньше не рассказали?
— Как я говорил, мои уста запечатывала клятва. Но я увидел в вас и вашей леди-сестре многие достоинства, и испытал желание раскрыть вам тайну. Я обратился к человеку, способному снять с меня клятву, и испросил разрешения на этот разговор. Человек, стоящий выше меня, к сожалению, питал к вам недостаточно доверия. Он счел нужным подвергнуть вас ряду проверок прежде, чем позволить мне говорить. Вчера я получил разрешение и направился во дворец, а по дороге был перехвачен агентами протекции и доставлен сюда даже быстрее, чем добрался бы сам.
— Человек, стоящий выше вас?.. Приарх Галлард?..
Тонкая улыбка коснулась уст Давида, и Эрвин ощутил себя кромешным идиотом. Вчера Давид получил разрешение. Разве с приархом он виделся вчера? Нет, он был взят, выходя из поместья болотников.
— Леди-во-Тьме — ваша патронесса? С каких пор она командует Церковью?
— Однажды я солгал вам, милорд. Но в другой раз я сообщил гораздо больше правды, чем следовало; меня спасла только шутливость беседы: вы не придали веса моим словам. Видите ли, сан священника — не единственный сан, которым я обличен.
— Вы состоите в тайном ордене? Выходит, это была не шутка?!
— Позвольте, милорд, я начну от самых истоков.
Сложив руки на животе и устремив взгляд в ту смутную даль, где живут воспоминания и мечты, отец Давид пустился в рассказ.
Принято верить, что между всеми Праматерями и Праотцами царило согласие. В мелких и частных вопросах они могли расходиться взглядами, вступать в конфликты, обижаться и гневаться. Но главные принципы жизни были самоочевидны для всех Прародителей, на том и строилась их дружба, взаимопонимание, крепкое единство пред лицом любых трудностей.
Так говорит Писание.
Оно лжет.
Шел шестьдесят девятый год от Сошествия. Фаунтерра цвела и кипела жизнью. Росли Оруэлл и Арден, взметались к небу башни, реки опоясывались мостами, ленты дорог бежали средь полей. Звенели мастерские и кузницы, колосились луга, мычали коровы. Государство Праматерей крепчало с каждым днем, и тысячи смертных склоняли головы перед мудростью Прародителей, становясь на путь праведной веры. Силою Перстов были покорены западные кочевники. Вильгельм Великий провозгласил себя королем Полариса, хитромудрая Янмэй стала его непогрешимым советником. Каждый праматеринский род уже дал обильное потомство, и первые поколения дворян уже достигли зрелости, став прочною подмогой своим родителям. Будущая история государства казалась предначертанной самими богами.
Однако четверо Прародителей — два Праотца и две Праматери — усомнились в привычных истинах. Они наблюдали Звезду в небе и размышляли о жизни, и внезапно узрели иную возможность — другой путь развития, чем тот, по которому шли Вильгельм и Янмэй. Этот иной путь был труднее и опасней привычного, однако обещал удивительную награду, о какой прежде никто и не мечтал.
Четверка Прародителей — они назвали себя Садовниками — поделились открытием с Вильгельмом и Янмэй, предложив изменить ход истории. Король и советница отказались наотрез. Садовники изложили открытие в книгах, но Вильгельм послал своих кайров, те изъяли и уничтожили еретические тексты. Тогда Садовники пересказали открытие своим ученикам, среди которых были как простолюдины, так и первородные. Вильгельм и Янмэй издали закон: за распространение ереси простолюдин будет сожжен на костре, а первородный — изгнан в западные степи. Разговоры об открытии утихли, Садовники не рискнули более проповедовать свой путь и подвергать людей страшной опасности. Но первая волна учеников уже получила знание — семя пустило ростки. Чтобы вырвать его из земли, королю с советницей нужно было перебить всех учеников Садовников. Они не решились на столь жестокое деяние, а понадеялись, что само время сотрет память об открытии Садовников и искоренит ересь. Они ошиблись.
Ученики Садовников передали знание своим ученикам, а те — своим, а те — своим, а те… Новые и новые поколения несли трепетный огонек знания, оберегая ладонями от всех штормов и ветров. Они пронесли его сквозь бесчисленные коллизии, драмы, катастрофы, триумфы.
В ранние Века Ереси бессчетные суеверия и культы росли повсюду, как грибы после дождя. Учение Садовников могло легко раствориться, затеряться среди десятков иных, не истинных, но сходных по звучанию. Однако оно сохранилось за счет упорства и веры, и ясности мысли адептов.
В эпоху Светоносцев потомки Светлой Агаты изобрели новую военную доктрину и поставили на колени половину мира, и провозгласили Агату главной среди Праматерей, а ее книги — единственным истинным писанием. Учение Садовников выжигали огнем и топтали сапогами — как и любое другое, кроме агатовского. Но ход истории спас его: нечеловеческим напряжением сил мириамцы выиграли Войну Отчаяния и остановили экспансию агатовцев.
В Сладкие Века, при Третьей Темноокой Династии, держава достигла такого благоденствия, что сытая безоблачная жизнь стала угрозою для знания. Аристократы той поры рождались на свет не затем, чтобы изучать науки и постигать премудрости. Они посвящали себя только наслаждениям, истовая вера во что-либо казалась дворянам излишнею тяготой. Однако немногие бедные простолюдины, посвященные в учение Садовников, пронесли его сквозь Сладкие Века на своих плечах.
В Багряную Смуту государство вскипело от феодальных усобиц. Все, кроме доблести и рыцарской чести, потеряло свой вес; любая вера стала наивной, кроме веры в силу меча. Но и тогда нашлись те, кто ухитрился сберечь в себе искорку знания, донести ее, тлеющую, до нового блистательного янмэйского царства и заново раздуть огонь.
Во все века учение Садовников передавалось только устно. Трижды его пытались изложить на бумаге. В первый раз (при Вильгельме) кончилось сожжением книг, во второй и третий (при Светоносцах) — сожжением авторов. Это стало грозным уроком, и последователи Садовников больше не доверялись бумаге.
С каждым веком передавать учение становилось как будто все легче. Слабла борьба за чистоту веры, утихали гонения на еретиков, никто уже особо не преследовал адептов. Но и вера меркла, темнела от времени, как серебряная монета. Прошедшие века отняли у учения Садовников силу новизны. Все труднее было людям принять его и поверить до конца, все больше людей считали его чистым безумием. Для того, чтобы защитить себя от преследований, ученики Садовников ушли в тень и обрели черты тайного ордена. А для того, чтобы преодолеть неверие, они стали проповедовать свое учение особым способом: ступенями.
Сперва адепты только присматриваются к кандидату и оценивают, способен ли он принять учение. Увидев в нем готовность к новому взгляду на веру, они посвящают его в историю ордена — это зовется первой ступенью посвящения.
Затем на протяжении четырех лет послушник служит ордену, попутно изучая его принципы, законы, структуру. Послушник принимает участие в повседневной деятельности ордена — и узнает, что большую часть времени орден занят познанием. Он изучает науки, распространяет книги, открывает школы. Он помогает ученым, ведущим ценные исследования, и мастерам, изобретающим новые механизмы. Орден и сам ставит опыты, главные из которых связаны с изучением Священных Предметов. Послушнику становится ясно, что главная ценность ордена — развитие науки во всем мире. Именно наука в свое время станет ключом, который откроет врата к великой цели ордена. Усвоив это, послушник достигает второй ступени посвящения и становится адептом.
Но еще по меньшей мере четыре года усердных трудов понадобятся ему, чтобы постичь и принять саму главную цель. Сырой человеческий разум не может приспособить себя к подобной цели, он отвергнет ее, как бред больного рассудка. Четыре года глубочайших размышлений о мире и тщательного изучения наук могут хотя бы частично подготовить адепта к тому, чтобы окунуть голову в омут тайны — и не захлебнуться ею. Лишь тогда адепт становится магистром.
— Вижу, вы крепко задумались, милорд. В том нет ничего удивительного. Вам делает честь уже то, что вы смогли хотя бы выслушать меня без гнева и отрицания. Я предвижу некоторые ваши вопросы и помогу с ними. На другие вопросы вам придется искать ответы самому. Кем были Прародители-Садовники? О, велик соблазн сказать, что среди них была Светлая Агата, и вмиг добиться вашего сочувствия! Но мне известно имя лишь одного из них: Праотец Максимиан. Остальные трое скрыли имена от истории, чтобы защитить своих детей от гонений. Отчего они звали себя Садовниками? Они говорили, что великая цель подобна сладкому плоду на верхушке древа, которое еще только предстоит посадить и вырастить. В чем состоит великая цель ордена? Простите, милорд, я не скажу вам. Я верю, что вы достойны узнать ее — но вы просто не сможете ее впитать. Премудрости стратем не постигнет тот, кто едва научился ходить серпушкой. Опасен ли орден для вас? Милорд, я не стану лгать, будто мы безгрешны. Нам случалось делать и мерзкие вещи, и ужасные; доводилось и красть, и обманывать, и пытать, и убивать. Главной бедою становятся Предметы: они необходимы нам для познания, а их нельзя получить, не запятнав душу. Но мы стараемся держаться заповедей всюду, где есть хоть малейшая возможность. Мы не бьемся за власть и за деньги — то и другое для нас лишь инструменты, чтобы помочь расти древу познания. И мы точно не враги вам, милорд.
— Вы приложили руку к варварству в Запределье?
— Нет, милорд.
— Вы сожгли Эвергард?
— Нет, милорд.
— Вы похитили Предметы Династии?
— Никоим образом.
— Кукловод входит в ваши ряды?
— Милорд, мы даже не знаем его имени. Имеем лишь подозрения, которыми боюсь делиться, чтобы не очернить честных людей.
— А что вы знаете о Кукловоде?
— Это властолюбивый, жестокий и трусливый проходимец, которому бог — а может, Темный Идо — дал шанс овладеть тайною Предметов. Кукловод силится выжать из своего открытия как можно больше выгоды.
— Он — враг для вас?
— Мы смотрим на него по-разному. Некоторые думают, что Кукловод угрожает великому Древу, другие — что он мелок и неважен.
— А как считаете вы?
— Кукловод жесток, милорд. Я не одобряю жестоких людей.
— Вы знаете, как Кукловод управляет Предметами?
— Вы тоже это знаете, милорд. Кукловод заполучил первокровь. Она способна пробудить Предметы.
— Первокровь — это кровь Праотцов? Откуда он взял ее?
— Милорд, позвольте мне не отвечать на это. Если узнаете вы, узнают и ваши вассалы, и их вассалы. А узнают многие — появятся новые кукловоды вместо нынешнего.
— Но если вы знаете, где взять первокровь, отчего не научились говорить с Предметами?
— Мы знаем, откуда взял ее Кукловод. Для нас самих этот источник недоступен.
— Кто управляет орденом?
— Вы уже догадались, милорд.
— Леди-во-Тьме?
— Среди магистров ордена есть трое высшего ранга. Леди-во-Тьме — старейшая и мудрейшая из них.
— Зачем она просила меня убить Минерву?
— Она не просила вас, милорд.
— Но она плела заговор против Минервы и приглашала меня участвовать.
— Она солгала.
— Но зачем?..
— Вы можете понять это сами, милорд.
Отец Давид умолк, будто предлагая разгадать загадку прямо сейчас. Эрвин прищурился, сжал виски, собирая фрагменты воедино.
Тот чудовищный разговор в поезде. Старуха предложила убить Минерву и Менсона. Ладно, Минерву — в этом есть логика. Но Менсона она сама привезла на суд! Отчего не утопила где-то в болотах, если желала ему смерти? Вот странность, о которой я раньше не думал.
А вот та, о которой думал часто: что за неуклюжий заговор? Два седых южных льва зовут в свою игру мелкого северного волчонка, которого видят второй раз в жизни! Зачем? Быть может, это и не заговор вовсе, а только провокация? Они хотели увидеть, не соглашусь ли я? «Подвергли ряду проверок» — сказал отец Давид. Ведь не его подвергли, а меня!
Но не только меня, а и Минерву. Леди-во-Тьме дарила мне цветок: цвета Севера и цвета Династии. Холодная тьма! Это с самого начала было намеком! Она выбирала себе союзника — меня или Мими!
Что было дальше? Странная болезнь Леди-во-Тьме. Ее мог отравить я — но я этого не делал. Мог Франциск-Илиан — но это крайняя глупость с его стороны. Он вместе с болотницей затевает авантюру, а потом травит свою союзницу — и остается один в поле, беззащитный против обвинений. Но ни один болотник так и не обвинил его — значит, они точно знали, что пророк не виноват. Не пророк и не я, а кто же? Тьма! Да есть же еще один вариант! Совершенно очевидный и настолько же абсурдный!
К чему это ведет? Пьяная Минерва едет навещать хворую старуху… Старуха допускает к себе только внучку, а внучка напивается и едет без свиты во избежание позора… Тьма сожри! Позже они видятся еще раз, а потом устраивают поездку в Арден! Было бы это возможно, если б не болезнь? Никогда б я не позволил им видеться наедине, не будь одна пьяна, а вторая при смерти!
А что дальше? Укладывается ли в догадку? Еще как, тьма сожри! Франциск-Илиан вызывается советником на суде и устраивает целую серию провокаций. Сыплет ими, как горохом из мешка; достается и мне, и Минерве, и Марку. Пророк почти не напрягается, чтоб защитить Менсона; все его старание — злить Минерву и меня. Последняя, самая громкая выходка — мой вызов как свидетеля. И в тот же день, как говорит Давид, ему позволяют раскрыть мне тайну.
Тьма сожри! Да это дедова история! Мыши нужны, чтобы проверить кота!
— Милорд, я вижу по вашему лицу, что вы многое поняли. Согласитесь: приятно достичь знания самому, без моих подсказок.
— Холодная тьма!.. Это все было игрой?!
— Никоим образом, милорд. Поверьте, мы относимся к будущему Империи весьма серьезно. Именно потому ее величество должна была так тщательно испытать вас.
— Я верно понял, что Франциск-Илиан — тоже магистр ордена?
— У него высшая ступень посвящения, но он лишь недавно примкнул к нам.
— А Адриан… он был с вами?
— Нет, милорд. Он ценил прогресс и познание, как мы, но был излишне деспотичен. В наших мечтах мир подчинен знанию и закону, а не воле тирана.
— Телуриан?
— Нет, милорд.
— Владычица Ингрид?
Отец Давид допустил короткую паузу.
— Владычица не имела посвящения, но была близка с Леди-во-Тьме и нередко помогала нам.
Внезапная догадка озарила Эрвина:
— А Галлард Альмера? Он — на вашей стороне?
Священник сжал губы:
— Велико разочарование, связанное с ним. Он сам узнал о нашем существовании. Плетя свою сеть доносчиков среди монастырских братий, он выяснил, что братья-максимиановцы участвуют в нашем ордене. Мы не смогли скрыться от внимания приарха, потому попытались склонить его на нашу сторону. Поначалу нам сопутствовал успех, его преосвященство помог нам в некоторых начинаниях. Но около года назад он внезапно отвернулся от нас, оборвав все связи.
Сердце Эрвина жарко забилось. Он ощутил себя гончей, после долгого бега поймавшей зверя за хвост.
— Стало быть, Галлард Альмера знает о вашем ордене, но сам в него не входит?
— Да, милорд.
— И отвернулся он от вас примерно год назад — то бишь, как раз тогда, когда Кукловод начал выполнять свой план?
— Мы пока не установили связи между этими событиями, но совпадение по времени имеется.
— А знает ли Галлард Альмера о том, что вы умеете подделывать Предметы?
Зрачки Давида чуть заметно расширились, и Эрвин усмехнулся:
— Ну, хоть чем-то я вас удивил. Да, я знаю о поддельной Светлой Сфере. Было не так уж сложно узнать — всего лишь договориться с врагом.
— Я не сомневался в вашей проницательности. Нет, милорд, его преосвященство не знает о подделках. Мы никогда не доверяли ему полностью, потому скрыли все, что могли скрыть.
Эрвин потер ладони.
— Минутку, отче. Позвольте мне…
Он звякнул в колокольчик и приказал орджу. Откинулся на спинку кресла, сделал большой глоток, закатил глаза. Хотелось сполна ощутить этот миг, не дать ему пролететь мимо в хороводе мгновений.
Я знаю, кто Кукловод!
Сделать хороший глоток, ощутить этот приятный жар в теле. Повторить и прочувствовать: я знаю, кто Кукловод!
Полгода я боролся с человеком, бывшим только его сообщником. Полгода затем искал его самого. Потерял многих отличных воинов, пережил крушение моего плана, множество раз ошибался, шел по ложному следу, но теперь…
— Я знаю, кто Кукловод, — сказал он вслух.
— Приарх Галлард Альмера? — уточнил отец Давид. — Мы не уверены в этом…
— Я знаю все, — сказал Эрвин, и губы сами собою расплылись в улыбке, в груди затрепетал едва сдерживаемый восторг. Вот теперь он ощутил сполна.
Да, это — тот самый миг!
— Я знаю все, — повторил герцог Эрвин София Джессика. — Я знаю, что вы ненароком, сами не планируя того, обманули Кукловода. Поддельная Светлая Сфера сорвала его план и отбросила на полгода назад. Я представляю его ярость, когда Кукловод, украв три сотни Предметов, все же не получил желаемого и вынужден был снова искать! Я знаю, что владыка Адриан действительно помогал Кукловоду, но вслепую, не понимая его силы. Когда Адриан перестал быть полезен, Кукловод устранил его — и я знаю, каким способом; и знаю даже, почему так отчаянно молчит Менсон на суде. И уж конечно…
Эрвин кивнул самому себе, наслаждаясь этою минутой — первой за долгий год! — когда он абсолютно, полностью был в себе уверен.
— И уж конечно я знаю имя Кукловода. Передайте своим магистрам: если они хотят, пусть помогут мне убить зверя. А если нет — я справлюсь и сам.
— Милорд, — сказал отец Давид, — простите за Светлую Сферу. Я не понимал тогда ее важности и, должен сознаться, отчасти действовал из эгоистичных мотивов. Клятва запрещала мне говорить о делах ордена, но я был рад запрету. Торговец Хармон, укравший подлинную Сферу, — мой друг. Когда вы поймаете его… могу ли я просить вас поступить с ним милосердно?
Эрвин рассмеялся:
— С торговцем, надувшим и Кукловода, и Жирного Дельфина? Боги, да я ему поместье подарю!
— От всей души благодарю, милорд. Могу ли попросить еще об одной услуге? Ваша леди-сестра находится в Уэймаре. Могла бы она поделиться с нами сведениями об одном узнике, что бежал из подземелий Уэймара, якобы с помощью Темного Идо?
— Мне только в радость лишний раз написать Ионе. Не понимаю, правда, зачем вам этот узник. Мы нашли Кукловода, отче! Вот кто — настоящий идов слуга!
— Я прошу вас, милорд. Этот узник сильно навредил ордену, мы будем рады разыскать его.
— Хорошо, отче, мы поможем вам. Но раз уж на то пошло, помогите и вы мне.
Давид поклонился:
— Почту за честь, милорд.
— Во всей истории Кукловода есть один человек, кого я не понял до конца. Леди Аланис Альмера доверяет вам, вы путешествовали вместе, много беседовали. Помогите мне понять ее.
— По мере моих сил. Что вас озадачило?
— Леди Аланис охладела ко мне и вступила в переговоры с Кукловодом. Я понимаю мотивы: она разгневалась, что я не напал на Галларда, а также прельстилась обещанием Кукловода вернуть ей красоту. Она провела много часов в архиве — это также понятно: по заказу Кукловода искала сведений о Светлой Сфере, но, конечно, не нашла. Вчера она села в поезд и направилась в Сердце Света — и это можно понять: поездка прямиком в Алеридан слишком явно раскрыла бы личность Кукловода, вот она и двинулась окольным путем. Не понимаю я двух вещей. Первое: как могла она сговориться с Галлардом? Красота многое значит для леди Аланис, но Галлард — ее лютый враг. Если она поняла, что он и есть Кукловод, то не могла не осознать: это Галлард убил ее отца и любимого брата. Не верю, что Аланис могла простить такое, даже ради красоты.
Отец Давид пожал плечами:
— Это можно объяснить, милорд. Леди Аланис наделена множеством достоинств, но проницательность не входит в их число. Она могла не понять, кто говорит с нею. Кукловод сокрыл от нее свое имя, дал лишь некую инструкцию. Возможно, такую: «Найдя Предмет, сядьте в поезд до Сердца Света».
— Он должен был указать, с кем связаться в Сердце Света.
— Ни с кем, милорд. Пункт назначения вовсе не важен, человек Кукловода подойдет к ней прямо в поезде — скажем, под видом лакея.
Эрвин присвистнул.
— Холодная тьма! Отче, вы весьма искушены в интригах!
Священник поклонился в ответ.
— Имею и второй вопрос. Надеюсь, этот орешек вы расколете так же легко. Зачем леди Аланис пошла перед отъездом в галерею? Мне доложили, что вчера она потратила некоторое время, стоя у портретов владычицы Ингрид. Несомненно, Аланис уважала свою покойную наставницу и могла захотеть увидеть ее. Но именно в тот час императрица решала судьбу герцогини. Минерва сочла, что доказательства против Аланис косвенны, и не велела арестовать ее. Но могла ведь решить и иначе, стоило ли терять время, находясь под угрозой ареста? С другой стороны, портреты владычицы Ингрид — не редкость, их можно встретить во многих дворцах, не только в Фаунтерре. Нельзя сказать, что вчера Аланис имела последний шанс взглянуть на нее.
— Милорд, здесь у меня нет готового ответа. Я знаю лишь один способ: если желаешь хорошо понять поступок человека — повтори его как можно точнее.
Эрвин повел бровью:
— Мне стоило бы сейчас планировать кампанию против Галларда Альмера, а заодно готовить доказательства для речи в Палате. Но… отчего бы не сходить в картинную галерею? Матушка говорит: в жизни всегда должно быть место для искусства.
Традиционно в галереях дворца хранятся, по меньшей мере, три портрета каждого владыки: сделанные в день коронации, в час наибольшей славы и перед погребением. На первом из них владычица Ингрид не представляла собою ничего, достойного внимания. При коронации она была молода и довольно хороша собою (не в пример другим уроженкам Нэн-Клера), но придворный художник приложил все усилия, чтобы стереть с портрета малейшие признаки ее характера. Нельзя винить его: в те времена весь двор щетинился против Ингрид; знать во главе с Менсоном открыто поносила болотницу — якобы, недостойную Телуриана; даже сам Телуриан сетовал на выбор, сделанный его отцом. Художник не смел изобразить достойную и глубокую натуру, каковою являлась Ингрид, но не стал и очернять ее. С портрета на Эрвина глядела венценосная пустышка, безликая дворянка с маскою вежливости на лице. Герцог и священник перешли к другому портрету.
Он был написан в тысяча семьсот шестьдесят пятом году — как раз тогда Аланис служила младшею фрейлиной. Новая Ингрид разительно отличалась от первой: в той же степени пустой стакан отличается от амфоры с вином. Сразу била в глаза неприглядность ее внешности. Как ни старался художник, он не смог скрыть печальный факт: зрелость изуродовала Ингрид. Преждевременные морщины изрезали лицо, кожа истончилась и пожелтела, как бумага, щеки ввалились, неприятно выдавая кости челюстей. Владычица отнюдь еще не достигла старости, но уже обрела те черты, какие сказки приписывают старухам-ведьмам. Добрые языки говорили: это смерть двух дочерей отняла у Ингрид двадцать лет жизни. Злые языки отвечали: болотница всегда была страшна, казалась красивой поначалу за счет колдовского зелья, а позже действие прошло.
Но то был поверхностный взгляд. Стоя у портрета, Эрвин и Давид всматривались все глубже. В глазах императрицы они увидели особый ум — не острый и пронзительный, как шпага, а игриво текучий, как ручей, способный обогнуть любую преграду, даже собственную веру в свою непогрешимость. Владычица умела посмеяться надо всем, и над собою в том числе — это виделось в забавных и грустных морщинках на нижних веках. Дрожащая линия губ, асимметрия рта выдавали глубокие чувства, наполняющие душу владычицы и превращаемые ею во что-то иное. Ингрид была саркастична, язвительна, надменна, как все Янмэй; но кое-что в подлунном мире глубоко задевало ее и ранило до крови, и разрушало изнутри, как кислота, что плавит свой сосуд. Довершали впечатление брови владычицы: одна темная, другая седая; одна сурово прямая, вторая изогнутая птичьим крылом. Брови давали понять: Ингрид способна на что угодно, поскольку состоит из противоречий; в ней живут и порядок, и хаос — потому ни тот, ни другой не властны над нею.
— Владычица была удивительной женщиной, — сказал отец Давид. — Я завидую тому, что вы были знакомы с нею.
— Я знал ее слишком мало, по молодости лет не понимал и боялся. О чем премного жалею теперь.
Эрвин не без усилия отвел глаза от лица Ингрид. Теперь он мог понять странное желание Аланис увидеть портрет: память о таком человеке действительно может поддержать в трудную минуту. Но когда Эрвин уже готов был уйти, он зацепил взглядом украшение на шее владычицы.
Эрвин нахмурился, шагнул ближе к полотну. Похоже, художник допустил небрежность: драгоценный кулон как будто висел в воздухе. Шею Ингрид обвивала цепочка, но не крепилась к кулону, а обрывалась в полудюйме от него.
— Взгляните, отче: живописец так увлекся чертами лица, что на одежду не хватило старания. Кулон — грубая мазня.
Давид покачал головой:
— Я бы так не сказал, милорд. Взгляните не на цепочку, а на сам кулон. Посмотрите внутрь камня.
Эрвин сощурился, напрягая взгляд. Кулон являл собою кольцо из белого металла — возможно, платины, — внутри которого помещался яйцевидный желтый камень, янтарь. А внутри янтаря блестели какие-то точки, сперва Эрвин принял их за блик на лаковом покрытии портрета. Но теперь, сфокусировав внимание, он ахнул: точки складывались в спираль! То была модель всей вселенной, сложенная из крохотных, размером с пылинку, светлячков. Ни одна кисть не могла поставить столь малые точки. Только швейной иглой художник мог отрисовать эту спираль, а светлых точек в ней были сотни и сотни! То была не грубая, а самая тонкая работа, какую Эрвин видел: вся вселенная, созданная богами, заключенная внутрь янтаря! И, конечно, художник не допустил ошибки: кулон действительно висел, не касаясь цепочки.
— Священный Предмет!.. — выдохнул Эрвин.
Отец Давид кивнул:
— Адриан подражал матери, когда начал носить Предмет на шее.
— Но в адриановом Предмете была женщина, а не вселенная. Этот — другой.
— Верно, милорд. Насколько я знаю, кулон владычицы Ингрид прибыл в семнадцатом Даре. Он зовется Каплей Солнца.
Эрвин передернул плечами, когда осознание прошло холодком по его спине. Кулон был круглым, а внутри имел овальный янтарь. Овал внутри круга. Семнадцатый Дар — один из тех, которых недоставало.
— Отче, вы знаете, где он теперь?
— Кулон?.. Не могу знать точно. Должно быть, украден Кукловодом вместе с остальными Предметами.
— Возможно, — выдавил Эрвин, чувствуя, как все сильнее и громче колотится в груди сердце. — Аланис смотрела еще и посмертный портрет. Идемте туда.
Посмертный зал дохнул на них серолицым горем. Сам воздух был тяжел и хладен от многолетней скорби, впрессованной, вжатой в портретные рамы, замурованной в четырех стенах. Сквозь бесслезный этот сумрак, под безглазыми взглядами покойников Эрвин зашагал туда, где виднелся лик владычицы Ингрид. Смерть облагородила ее, уродство ушло вместе с жизнью, оставив только печаль — такую, что впору задохнуться. Мертвые чувства много страшнее мертвых тел…
Взгляд Эрвина упал к шее покойницы. Саван скрывал украшение, но видна была и цепочка, и даже то место, где она обрывалась, оставив зазор между собою и кулоном.
Эрвин попятился, шатаясь от головокружения.
Предмет Династии. Овал в круге. Семнадцатый Дар, как и Светлая Сфера.
Он не украден. Он — в могиле владычицы.
Об этом не знает никто, кроме Аланис и Кукловода!