Дрожащие «извините» и «простите», заикающиеся объяснения… но Лукас лишь равнодушно махнет рукой, тем самым моментально обрывая ее заикание.
– Можешь зайти, Пинки, никаких тайн, – бросает он через плечо и больше ее не замечает.
Пинки не видит его лица, но спины уже достаточно: каждый ее миллиметр источает уверенность в себе, замкнутость, сдержанность. А Джон в то же время совершенно не в себе. Его взгляд беспомощно блуждает от одного к другому. Было заметно, что ему хотелось выгнать Пинки. Он не может смириться с мыслью, что Лукас с непринужденной естественностью взял все в свои руки и небрежно решил все за него, но изменить это не посмеет.
Не посмеет изменить!
Невероятно. Вдруг Пинки понимает, что Лукас впустил ее намеренно – он воспользовался возможностью продемонстрировать свой авторитет. Произошла смена ролей. Трогательная сцена из пьесы «Непонятый парень и понимающий тренер», к которой готовился Джон, не имела шансов на представление, поскольку Лукас ничего подобного не допустит.
– Я попробую объяснить, Джон, – говорит Лукас, будто читая лекцию перед аудиторией, и подходит к экрану на стене. – Ожидается, что время будет отличаться на тренировках, где это не слишком важно, и на соревнованиях, где это решающий фактор. Однако стресс влияет на всех по-разному. Взять, например, Ника. Пинки. И меня.
Пинки как мышь крадется вдоль стены и косится на экран.
– Ник далеко не ас, но в каждой гонке бьет свой собственный рекорд, – объясняет Лукас. – Ему помогает подобная атмосфера. И противоположный случай, гораздо более распространенный: Пинки стоит на лыжах увереннее всех наших девочек, может, даже лучше Донны, но едва предстоит нечто серьезное, Пинки выходит из себя. И распространяется это практически на всех.
– Да я ведь знаю, – перебивает его Джон. – Я всегда стараюсь вас подбодрить и…
Его голос слабеет. Сам Джон, вероятно, слышит в нем то же, что и Пинки: неуверенность, нерешительность, оправдание. Он берет себя в руки и говорит увереннее.
– Хорошо, я могу дать тебе время. Ведь у богатеньких клубов есть и свои психологи! – Блеснули белые зубы: шутка! – Но тот факт, что соревнования – это стресс, еще не повод сдаться, Люк!
Вновь блеск зубов: укоризна. Джон внимательно смотрит на экран.
– А вообще… мне казалось, как раз у тебя проблем с нервами и не бывает, а? – утешительно добавляет он.
Лукас не вступает в спор. Пинки, показательно копающаяся в сумке, видит его лицо: на нем мелькает нескрываемая язвительность. Но как только Джон поднимает на него глаза с выражением надежды, то встречает лишь холодную улыбку.
– Если позволишь, я закончу, – заявляет Лукас. – Можно предположить, что со временем каждый начнет отдаляться. Тогда Ник потеряет свое главное преимущество. Остальные же от этого выиграют. Все будет зависеть от способностей. И именно в этом моя проблема, Джон. У меня их нет.
Из рук Пинки выпал рюкзак. Она в отчаянии прижимает руку к губам; к счастью, она вспотела после тренировки, и румянец на этом фоне теряется; никто, однако, ее не замечает.
– Да как ты можешь такое говорить! – вскипел Джон. – Ты отличный спортсмен, Люк! Ты дважды получил золото!
Он заикается и всплескивает руками.
– У тебя впереди большая карьера!
– К сожалению, нет, – констатирует Лукас. – В Медианете есть форумы для болельщиков всех клубов, и там легко можно выяснить, как катаются остальные вне соревнований. Ты прав, я выиграл дважды. Но какой ценой? Нику для хорошей гонки нужен адреналин. Пинки нужно спокойствие. А мне все равно. Я показываю одно и то же время в любой ситуации. Я обогнал ребят, куда лучших лыжников, чем я, потому, что они, в отличие от меня, переволновались. Я выигрываю лишь за счет их ошибок.
Джон переводит взгляд с экрана на Лукаса и обратно.
– Так в этом все и дело! В психике! В нервах! Ты думаешь, что пора заканчивать, потому что не трясешься перед каждой гонкой? – вырывается у него. – Что за ерунда?! Холодная голова – это огромное преимущество!
– Да, возможно, это преимущество, – соглашается Лукас. – Но не фундамент, на котором можно строить всю спортивную карьеру. Я могу гоняться за иллюзией еще несколько лет. Но не стоит лгать самому себе. Я не очень хороший лыжник. Или, если быть более точным – я недостаточно хорош.
Ливень изумленных, ободряющих, добродушных протестов Джона.
– Черт возьми, не неси ерунды, Люк! Ты хочешь забросить все, чего добился? Возьми себя в руки! Ты можешь достичь всего!
Он всплескивает руками, расхаживает по подсобке, фыркает и даже не пытается понизить голос. А над этим потоком речей и беготни плывут холодные глаза Лукаса – неподвижная серость. На мгновение взгляд метнулся в поисках Пинки. Она замечает дрожь подавленных эмоций и в то же мгновение понимает, как ему, должно быть, трудно сделать и сказать что-либо подобное – признаться в чем-то подобном! Она бросает ему ободряющую улыбку, потому что не знает, как еще могла бы помочь. Лукас улыбается ей. На одно лишь мгновение.
– Я не говорю, что уже не к чему стремиться, – тем временем поясняет Джон. – Но твой стиль хорош, Люк. Если будешь больше тренироваться…
– Да, если я буду больше тренироваться, падение будет не таким быстрым, – перебивает его Лукас. – Может, его даже долго никто не будет замечать. Но вместо того чтобы получить фору, я буду прикладывать все больше усилий лишь для того, чтобы компенсировать убытки. На это я не согласен. Гораздо лучше уйти вовремя.
Пинки пробрала дрожь. Она точно помнила не только слова, но и тон и выражение лица: спокойную, неподвижную, непоколебимую решимость. В каком-то смысле эта ситуация очень напоминала сегодняшнюю. И его подход к ней был весьма похожим. «Нет, Лукас совсем не изменился, – поняла Пинки. – Он способен принимать решения, требующие мужества. Он сделал это в восемнадцать – сделает и сейчас». И закономерное суждение, вполне в логике предыдущих: «Если конец неизбежен, а боль постоянно усиливается, то ему, весьма вероятно, пришло в голову, что и сейчас он мог бы… вовремя уйти».
Пинки вцепилась обеими руками в металлические перила. Она почувствовала, как дрожат ее пальцы. «А если я спрошу, не хочет ли он случайно покончить с собой? Что же он мне ответит? А что скажу я? Неужели я буду уговаривать его так же жалобно и глупо, как тогда Джон?»
При мысли об этой неловкой сцене у нее по спине побежали мурашки. Джону Мак-Коли следовало признать доводы Лукаса и отпустить его – она осознала это спустя годы, а вот он не собирался так просто принять это. Когда лобовая атака не удалась, он попытался зайти с флангов – а поскольку тут же наткнулся на то, что резко противоречило убеждениям Лукаса, то терял и терял балл за баллом.
Бойня в Латӧ Ганимед. В конце концов все обязательно к этому сводится, хочешь ты или нет: к проклятым идеологическим спорам.
– Через три недели будет «Ганимед Опен». Ты хоть понимаешь? – настаивает Джон. – Самая важная гонка сезона! Разве ты не хочешь подождать хотя бы до него? Вот увидишь, ты справишься.
– И что я должен увидеть?! Джон, я уйду в любом случае, независимо от результатов какой-либо гонки. Даже если ты убедишь меня съездить куда-нибудь в последний раз, это будет лишь небольшая непоследовательность, а не перемена решения. А это хорошая причина не поддаваться на уговоры.
– Но в этом году победа точно наша! То, что случилось в Латӧ, сыграет нам на руку! К бойкоту уже присоединился даже Олимпус Монс, ты не слышал? То есть Марс туда ни ногой, арт-директора тоже. У тебя отличный шанс получить золото!
– И какова цена такому золоту? – Лукас не скрывает иронии. – Пол Лангер останется дома, а я наварюсь! Знаешь, Джон, на твоем месте я бы тоже бойкотировал эти гонки. Не только из священного негодования по поводу событий в Латӧ Ганимед и возмутительного поведения ганимедского правительства – хотя в данном случае была бы уместна толика солидарности – но и просто потому, что так поступить умнее. И сделать это нужно быстро. Прошу извинить за выражение, но кто последним раскачается, тот окажется последней сволочью. Конечно, от имени клуба говоришь ты, этого у тебя никто не отнимет. Но даже если ты не объявишь официальный бойкот, я определенно не поеду туда побираться за счет марсиан.
– Ничего я бойкотировать не буду! Соревнования – это соревнования. В спорте не место гребаной политике! Мы будем на Ганимеде, а Ник, как ты сам говоришь, золота не принесет. Ты – да. Ты вообще понимаешь, Люк, какую ты мне свинью подложил? Я рассчитывал на тебя. Ты собираешься бросить нас всех в беде?
Лукас качает головой.
– Джон, будь так добр, выбери уже – будешь ты взывать к моей жадности или к чести. Вряд ли ты можешь воззвать к обеим одновременно.
Джон замирает. Пинки видит, как его лицо краснеет, а глаза сужаются от гнева. Она невольно опускается на корточки и думает, не лучше ли ей спрятаться в собственном рюкзаке – или, что звучит реальнее, быстро убежать. «Сейчас, – думает она. – Сейчас это случится; Лукас, ради бога, сейчас же извинись, пока он не набросился на тебя!» Но Лукас полностью игнорирует ее телепатические советы. Он смотрит на Джона с холодным вызовом. И тут Пинки поняла. Он специально провоцировал его, чтобы покончить с этим.
В следующее мгновение Джон теряет голову, терпение и достоинство.
– Какая наглость! – взрывается он. – Что ты себе позволяешь, сопляк?! За дурака меня держишь, а?!
Джон в ярости вышагивает по подсобке.
– Думаешь, сука, я не понимаю, что ты все это время надо мной издеваешься? Нос задрал, потому что папаша профессор? Думаете, я деревенщина какой-то! Интеллигенты сраные!
Пинки не верит собственным ушам: какое убожество! Она не может отвести глаз от Лукаса. Его лицо резко контрастирует со слепой яростью Джона; поначалу на нем есть еще что-то вроде печали и, быть может, участия, но чем больше Джон сердится, тем глубже лицо Лукаса погружается в холодную неп