Неделя?!.
Неделю – здесь, в темноте, связанный, голодный, один?!.
Но на такой ужасающий океан времени его фантазии не хватает.
Он судорожно сжимает в ладони телефон и борется с желанием позвонить сейчас же. Просить. Сказать отцу, что передумал. Что угодно! Изо всех сил он старается взять себя в руки, но страх на вкус как опилки с клеем – удушающий комок, после которого в горле все пересыхает. Лукас упрямо сглатывает и размышляет, как долго он сможет выдержать… и каковы второй и третий варианты… и вообще, сколько он будет перекатывать их оба в голове без надежды на однозначное решение. «Вот увидишь, Лукас, через пару часов ты размякнешь, как масло, – думает он с плотоядной язвительностью, которая обычно ему помогает. – Ты будешь вымаливать, чтобы он тебя отпустил. Лыжи к черту. Каникулы к черту. Самоуважение тоже. А пока не решишься, будешь тут корчиться, смотреть на несчастную зеленую кнопку на допотопном телефоне и раздумывать, нажать ли ее».
Лукас ненавидит мучительную нерешительность. И потому тут же решает: «Я хотел этого – пусть так и будет!»
Один взмах руки – и вот он слышит лишь свист во тьме и глухой металлический звук, когда телефон сталкивается с противоположной стеной. Разбитый – наверняка. Непригодный к использованию – совершенно точно. Для Лукаса точно, ведь ему теперь до него никоим образом не добраться.
Какое-то время он не верил, что действительно это сделал. Затем в нем разлилось блаженное облегчение человека, за которым только что догорел мост. А прямо за ним вновь ужас. У него больше нет выбора. Ему ничто не поможет. Он перерезал спасательную веревку.
Тем временем отец живет с уверенностью, что у Лукаса есть телефон. Он не придет посмотреть. Вообще. Никогда.
До Лукаса медленно начинает доходить, на какой ад он себя обрек. Он лежит в ледяном параличе и уже чувствует намеки – легкие, будто пробует первые соленые капли моря, которое должен будет выпить до дна. Он будет пить, пока не захлебнется: оглушающую тишину, ослепляющую тьму. Крайний недостаток внешних стимулов. Ничего, за что могло бы зацепиться сознание. Боже, у него ведь даже нет часов! Из тишины и темноты наступает все отчетливее единственная реальная вещь – дискомфорт. Он так здорово все продумал, что не может встать, ходить, сидеть и даже толком уснуть. Уже сейчас ноги немного болят от неестественного положения. Через пару часов это станет невыносимым. Кроме того, придет чувство голода.
Уже завтра он будет на дне, физически и психически. Он будет кричать до хрипа, терять сознание и рыдать. А через семь дней…
Через семь дней сойдет с ума.
Лукас медленно вдохнул и открыл глаза. На самом краю его сознания что-то шевелилось – вспышка цветов вне поля зрения, от которой то тут, то там что-то оторвется и вольется внутрь: тут свет, тут какая-то фигура. Его охватил соблазн открыть двери, покинуть воображаемый прочный дом здравого смысла и скользнуть в это бесформенное сияющее великолепие, как рука проскальзывает в герданский шелк: погрузиться в воспоминания и исчезнуть в них как в зыбучих песках, лучше навсегда. Его губы невольно растягивались в улыбке.
Нельзя сказать, что воспоминания о той неделе в отцовской темнице были плохими… и хотя к ним поначалу так сильно примешивался страх. Наоборот, страх был даже необходим для контраста. Лукас, конечно, знал, что в свои восемнадцать лет провел семь дней на грани полного физического упадка, что могло привести к различным странным психическим состояниям. Уже потом он все себе красиво рационализировал, а лишнее тщательно спрятал в глубинах сознания. Также он извлек из этого уроки и запомнил несколько вполне определенных жизненных мудростей. Во-первых, галлюцинации могут казаться весьма реальными, если в распоряжении человека нет исходной системы чувств; во-вторых, даже если эта система есть, она весьма ненадежна, потому что чувства способны обмануть человека настолько, что он может смотреть с открытыми глазами вокруг и не понимать, окружает его свет или темнота; в-третьих, такие прекрасные абстрактные понятия, как «сознание», «космос» и «бесконечность», вполне, конечно, хороши, но в момент, когда реально приближаешься к их настоящему значению, они перестают иметь смысл. И, наконец, четвертое – Бога зовут не Аккӱтликс, и у него точно нет четырех ног.
Первый час Лукас практически отсчитывает по минутам. Второй уже растворяется в неопределенности. И он проваливается в безбрежную пустоту, в которой нет критериев места и времени. Вдруг ему кажется, что время идет в обратную сторону… а потом даже – что совсем теряет направление. Носится по кругу. Границы мира отступают. Это пугает. В это трудно поверить.
Это красиво.
Позднее он неоднократно думал, что его отец был садистским чудовищем, раз допустил такое, но с истинной сутью вещей это никак не было связано. Было даже совсем не важно, что это событие в его памяти было заключено в квадратные скобки скепсиса, и он отказывался включать его в любые свои рассуждения. Враждебное отношение его вечно язвительного сознания не могло изменить реального положения вещей.
Это чувство безграничности осталось в нем и стало центром его мира. Это был именно такой мистический опыт, о котором так мечтала Фиона Фергюссон.
Один из самых удивительных опытов, которые случались в его жизни.
Глава двадцать перваяСланцевый змей
– Мы в воздушном коридоре, управление автоматическое. Пять часов двадцать семь минут до начала приближения, – объявил Ранганатан в микрофон.
Было слышно, как он расстегивает ремень. Тут же он распахнул шторы и высунул голову.
– Чего-нибудь желаете?
Лукас с большим усилием пришел в себя.
– Утром, – рассеянно сказал он. – Но вы ешьте на здоровье.
Его голос был хриплым. Он все еще не мог оторвать глаз от неба над собой.
– Вид просто шикарный, да ведь? – проронил Ранганатан. – Можно я тут сяду на минутку? То есть… шеф никогда не открывает створки, а впереди все едет на симуляции.
– Конечно, вы только посмотрите, – сказал Лукас.
«Большой босс Трэвис теряет сознание перед плодами ӧссенской письменности, а створки никогда не открывает – как занимательно!» Он припомнил мандалу Трэвиса, его внутреннюю непрочность и отчаянную набожность и наконец справился. Просто закрыл глаза. Руками потер лицо и расстегнул ремень.
В нем разливалось ноющее отчаяние. Он почти осязаемо чувствовал, как опять упускает то, что было на расстоянии вытянутой руки. Ему никогда не удавалось поймать это. В конце концов… ему никогда не удавалось это даже толком по-человечески назвать.
Лукас вздохнул. «Астрофизический вестник» торчал из кармана кресла едва ли в десяти сантиметрах от его руки и предлагал спасение. Когда не можешь что-либо поймать – протяни руку! Кроме того, что это было оригинально, у Лукаса была еще одна причина таскать с собой «Вестник» в каждый полет. От священного экстаза, наступающего после встречи лицом к лицу с бесконечностью открытого космоса, лучшим лекарством была доза мелких споров и интриг в старой доброй Академии. Это всегда срабатывало – прочитать, кто кого обозвал дилетантом, кого выбрали председателем Академического сената и кого этот выбор не устроил. Стоило только услышать крик души, как тяжело в нынешнее бескультурное время получить грант, и сразу становилось понятно, какая она, истинная реальность без прикрас. В общем, все священное пропадает в серой ничтожности.
Ранганатан сел в кресло по левую руку от Лукаса. Он прокашлялся:
– Послушайте… Гм, вообще… как мне вас называть?
– Саруман, к примеру.
– Саруман? Из Ортханка? – прыснул Ранганатан.
– Признаю, это не комплимент, – согласился Лукас. – Чего еще ожидать от прозвища, которое тебе дала старшая сестра.
Он включил точечный светильник, опустил спинку и снял с запястья бесполезный нетлог, чем удовлетворил свою потребность в комфорте. Хотел начать читать, но Ранганатан продолжал вертеться в своем кресле и украдкой его рассматривать.
Лукас вздохнул и посмотрел ему в глаза.
– Понимаете, Джеймс, не то чтобы я вам совсем не доверял, – заявил он. – Но, если вы ничего не будете обо мне знать, это убережет от проблем нас обоих. Я не хочу от вас требовать лгать из-за меня ӧссеанам.
Ранганатан вытаращил глаза.
– Лгать ӧссеанам?!
Увидев его реакцию, Лукас мысленно выдохнул: если истинные боссы Спенсеров и хотели от этого парня чего-либо и когда-либо, то точно не на регулярной основе.
– Я просто подумал. Ведь это ӧссенский Корабль, который принадлежит ӧссенской фирме, – произнес он и пожал плечами.
– «Спенсер АртиСатс» – это земная фирма!
– Ага, – сказал Лукас. – Ну, тем лучше. О чем вы хотели спросить?
– Просто хотел узнать… ну, то есть… из-за того, что я там оставил ту дверь открытой… – Ранганатан замялся. – Вы пожалуетесь шефу?
Лукас не верил собственным ушам. Его никогда не переставала удивлять чрезмерная покорность людей, которым никогда не приходилось сопротивляться авторитету; их простодушное рвение и страстное стремление положить свою голову на плаху, лишь бы получить сертификат о своей невиновности. «Когда собственная совесть молчит, попроси об отпущении грехов». Будь у него такой же недостаток инстинкта самосохранения, он не выжил бы в доме своего отца и одного дня.
– Хорошая идея! Думаете, мне стоит вас сдать? – проронил он с улыбкой.
– Но… – Ранганатан бросил на него испуганный взгляд.
– Так да или нет? Не хотите ли вы сами сейчас же позвонить шефу?
Лукас видел, как парень в замешательстве закусил губу.
– В общем, никогда этого не делайте, Джеймс, – договорил он. – Никогда никого не спрашивайте, в каком положении вы находитесь, иначе дадите им над собой власть. Прямую инструкцию к шантажу! Провалы можно загладить как угодно, но едва вы начнете для душевного спокойствия выяснять свои баллы, то сразу обратите внимание всех, что идет подсчет – и его ведете