Постепенно Лукас все тщательно обдумал. Он пришел к выводу, что судьба ученых и уничтожение ускорителя – на самом деле не зависящие друг от друга события, которые связаны лишь частично: лучшие ученые были именно там, где строили лучший ускоритель. А совпадение по времени свидетельствовало скорее о том, что ӧссеане решили действовать именно сейчас, чем о том, что взрыв на базе был сам по себе средством манипуляции. Лукас расследовал дальше и выяснил, что впоследствии потеря вдохновения случалась и в других местах Земли, в других командах. Иногда он приходил в ужас. Иногда смеялся.
Боже, какая глупость! Он решил, что, если искать во всем скрытый умысел, можно сразу поверить и во всемирный заговор, вуду, масонство, оккультизм, микроскопические вертолеты и интриги деревенских учителей, которые коварно тянут за нитки и с помощью скрытых передатчиков управляют миром. Но, как бы то ни было, незамедлительно его настигло осознание кое-чего другого. Лукас наконец понял, что` его на самом деле привлекало в астрофизике: на индивидуальном уровне это был способ отомстить отцу, а на мировом – возможность уменьшить ӧссенское технологическое превосходство. К сожалению, вера оставила его буквально за долю секунды – без всяких церемоний, меж двумя нажатиями клавиш на терминале. Он вдруг увидел, что нет смысла из упрямства проводить свою жизнь, пытаясь открыть что-то, что давно уже открыли на Ӧссе. Ӧссеане владели этими знаниями, а землянам в их поисках незаметно пытались препятствовать. Если кто-то с Земли будет приближаться к открытию, ӧссеане его остановят.
Он размышлял, что делать со своей жизнью. Вышли бы отличные газетные заголовки: он уходит из университета в последнем семестре, добывает огнемет, как великий мститель отправляется в ӧссенский квартал и всех расстреливает! Но он был недостаточно фанатичен. Ему было ясно, что, стреляй он даже вовсю, эффект подобного мероприятия будет ограничен локально – более того, в духе Латӧ Ганимед, результат сыграет на руку ӧссеанам. В параноидальной ненависти нет смысла. Верный путь – хорошенько узнать врага.
Чтобы найти жабу у источника, он должен отправиться на Ӧссе.
Ему было почти двадцать пять лет. Оставалась еще пара экзаменов. Лукас разумно рассудил, что университет лучше закончить. Едва он получил диплом, его жизнь вновь перевернулась с ног на голову. Книги об астрофизике он забросил в шкаф, а вместо них вытащил ӧссенские свитки. Освежил все, что забыл, а подобного было много. А затем начал учиться – в том же стиле, как в прежние времена, но на несколько часов в день больше. Чтобы решиться надеть наушники с инфразвуком, ему пришлось проглотить примерно полтонны гордости.
Но он смог.
Он действительно попал на Ӧссе.
Чтобы узнать, что все далеко не так просто.
Три часа ночи.
Глаза Лукаса закрывались. Он чувствовал себя разбитым после того, как днем пытался кататься на лыжах на старости лет; кроме того, позади была лихорадочная неделя, полная всевозможных приготовлений. Лучше бы пойти спать, но он знал, что не может. Без нетлога у него нет будильника, а где-то через час придет время сказать Ранганатану, что пора сменить курс. Потому он листал «Астрофизический вестник», пока не наткнулся на статью о плотности внепространства, наполненную уравнениями. Это был именно тот уровень усилия ума, который необходим, чтобы не уснуть.
Он увлекся чтением. Ранганатан сидел и играл со своим нетлогом.
– Послушайте, господин Саруман… – вдруг заговорил он.
– Да?
– Могу я предположить?
– Что?
– Цель полета. На самом деле мы летим на Марс.
Лукас медленно отложил журнал и посмотрел на него. Он даже не пытался отрицать.
– Почему вы так думаете? – только и спросил он.
– В те времена у Ямбери IV были такие же координаты.
– На координаты я даже не смотрел! Ямбери я выбрал случайно.
– Нет! Вы хотели, чтобы все выглядело, будто вы выбираете случайно! Но у вас наверняка был список, отсортированный по прямому восхождению.
Лукас заложил руки за голову.
– А если и так? Одной координатой не определить телесный угол, разве нет? Как бы я узнал, что в склонении они не отличаются?
– Я тоже не понимал… но потом до меня дошло, что цель, скорее всего, лежит в плоскости эклиптики. Когда объекты находятся в одной плоскости, одна координата уже есть. То есть вам нужно было просто помнить, какие еще станции есть в эклиптике, и выбрать ближайшую из списка.
– Как просто, дорогой Ватсон, – согласился Лукас. – Кстати… склонения было бы недостаточно?
Ранганатан лишь закатил глаза.
Лукас рассмеялся, увидев выражение его лица.
– Хорошо, вы правы, – допустил он. – Но не Марс, а Деймос II. Так что бегите и поверните, а потом пойдем спать.
Ранганатан встал с победной улыбкой. Но тут же замер.
– Д-альфа, – пробормотал он.
– Не говорите, что вы читаете новости! – возмущенно сказал Лукас.
Ранганатан все больше ему нравился, потому он решился на дополнительную дозу искренности.
– Мне нужно весьма неофициально доставить на Землю одного д-альфийца.
Ранганатан больше не улыбался. Он запустил руку в волосы.
– Боже, это будет полный провал, – пробормотал он. – Боров знает об этом?
– Как вы его называете?!
Ранганатан покачал головой и вытер вспотевшие ладони о штаны.
– Так вот. Может, сначала будем лететь будто бы на Нео Брно, а потом прямо перед ним повернем на Деймос?
– Отличная идея. Скажем, что едем в гости к Полу Лангеру. У него там вилла.
– К тому плазмолыжнику?
– Ага.
Ранганатан бросил на него последний взгляд, в котором смешались отчаяние и коварство, и направился к креслу пилота.
– Джеймс?.. Кем вы окрестили меня? – крикнул ему вслед Лукас. – Тоже Боров?
Ранганатан замялся на мгновение. Затем рассмеялся.
– Ну уж нет! Вам такое вообще не подходит – Саруман, кстати, тоже! Вы сланцевый змей, – бросил он через плечо и исчез за алой шторой.
Лукас усмехнулся про себя. Это отлично подходило к позднему ночному состоянию мысли, в котором он сейчас пребывал. В его памяти четко хранились последствия той недели в отцовской темнице – а из них конкретно то, как он страшно напился с Полом Лангером и обсуждал с ним вопрос тотемных животных.
– Сланцево-серый змей, еще и с вороньими перьями? Вы правы, Ранганатан, – сказал он тихо. – Это именно я.
Свет. Одна лишь лампочка, но Лукас все же вяло закрывает ослепшие глаза. Ему кажется, что его сознание и чувства – это стальной агрегат, сотни зубчатых колес, которые укатились во тьму… а теперь медленно встают обратно на свои места. Он все еще не может их досчитаться.
Где это? И куда делись все Голоса и Звезды?
Шаги отца.
– Лукас? Ты меня слышишь? Можешь меня видеть?
Самое странное: отец вдруг падает на колени и берет его за плечи. Неуклюже сжимает его в объятиях. Ему не очень удается: у отца для таких нежностей слишком костлявое тело, слишком жилистые руки. Но Лукас не в состоянии сопротивляться.
Он не в состоянии даже пошевелиться.
Отец отнимает руки Лукаса от его лица. В его глазах он в конце концов обнаруживает достаточно сознания и жизни, так что перестает его трясти.
– Мальчик-мальчик… ты невероятно упрямый, – говорит он со вздохом.
Лукас не может ворочать языком, что, вероятно, и к счастью.
То, что отец говорит о его невероятном упрямстве, кажется ему глупостью.
На лице Лукаса нет выражения. Вместо лица – деревянная маска. Опухшие губы не закрываются. Торчат из этой маски как лопнувший стручок.
– Хочешь пить?
Взгляд отца на бутылки у стены.
– Что же ты так мало пил?
Он тянется за бутылкой и подает ее. Открывает. Наклоняет. Лукас прикрывает глаза от наслаждения. Вода теплая и противная, но сейчас, чувствуя ее во рту, он почти теряет сознание от блаженства. Он поперхнулся. Забирает у отца воду и жадно льет ее в себя. Он так долго отказывал себе в этом. Так долго лежал, сжав руку именно на этой бутылке, с прилипшим к нёбу языком, и говорил себе – не сейчас… не сейчас… еще чуть-чуть. Ему кажется, эту жажду он не утолит уже никогда в жизни.
– Почему? – спрашивает отец. – Почему ты это сделал? У тебя ума нет?
Лукас заканчивает с одной бутылкой и тянется за другой; он пьет спокойнее, но жажда все такая же жгучая, такая же сильная, будто добралась до глубины нёба или до мозга костей. Ему хочется влить себе воду в вены вместо крови. Но вдруг он больше не может пить. Его тошнит. Желудок отяжелел, как у того волка, которому зашили в брюхо камни.
– Почему, Лукас, ты ответишь мне? – повторяет отец с долей яростного нетерпения и трясет его за плечо. – Это серьезно! Разве ты не знаешь, как опасно обезвоживание?!
«А что ты знаешь, – тянется в голове Лукаса. – Что ты можешь знать об этом. О тьме. О тишине». Нет, он не хочет отвечать. Он вообще не хочет об этом говорить; нет ни малейшего желания описывать отцу подробности первых часов погребения заживо. Весь процесс, когда страх рождается, разрастается и пирует человеческой мыслью… когда из бесформенного комка опасений вырастает отшлифованное орудие страданий.
Но он помнит. И будет помнить.
Сначала это лишь мелочь, мимолетная Идея, из которой быстро вылупляется Представление. София на каникулах. Лукас солгал всем друзьям, что тоже уезжает на пару дней. О том, что он на самом деле отбывает безумное, непостижимое, идиотское наказание, знает только отец. Больше никто. А что, если. А вдруг. Случайно. Возможно.
«Вдруг отец решит, что больше не хочет меня видеть, – размышляет Лукас от скуки. – Ну а что, я ведь его разочаровал. Ему не нужно убивать меня топором. Пальцем шевелить не нужно. Никакого насилия, звуков, грязи. Достаточно просто… подождать».