Мануил II посчитал, что наступило время передышки в борьбе с турками и ею следует воспользоваться для укрепления своей обороны. Византийцы вернулись к своему старому проекту и в самом узком месте Коринфского перешейка всего за два месяца была построена стена с башнями. Император надеялся создать для греков убежище в Морее на случай падения Константинополя. В Морее Мануил провел около двух лет — его двор в это время пребывал в Мистре (древняя Спарта). В это время степень доверительности отношений между Мануилом II и Мехмедом I была такова, что совместно ими обсуждались дела чрезвычайной политической важности. Так, когда в Салониках зимой 1416 г. укрылись так называемый Лжемустафа, человек, выдававший себя за пропавшего без вести после битвы под Анкарой сына Баязида, а также Джунейд-бей, представитель тюркской династии Айдыноглу, начались активные переговоры между Мехмедом и Мануилом. Дело было чрезвычайно неприятным для Мехмеда и представляло для него огромную важность. Лжемустафа претендовал на власть в Османском государстве, пытаясь воспользоваться религиозной и социальной смутой, которой была в это время охвачена область Айдын. Воспользовавшись той же смутой, желал восстановить свою власть в Айдынском бейлике Джунейд-бей. Лжемустафу он считал своей козырной картой.
Согласно османским источникам, Мехмед придавал огромную важность улаживанию дела. В попытке заполучить обоих смутьянов, он осадил Салоники168. По приказу византийских властей оба они были переправлены в Мистру, где должны были жить на деньги, посылаемые османским правителем169. Мануил II не выдал их Мехмеду, полагая, что в его руках они будут гораздо полезнее. Сообщение византийских источников о том, что Мехмед назначил Лжемустафе пожизненную пенсию, как кажется, свидетельствует о том, что тот действительно был братом османского султана. Слова Энвери, который пишет в своей исторической поэме, что сына Баязида Мустафу пленил чагатайский эмир (т. е. Тимур) и через несколько лет плена он вернулся на родину170, также подтверждают это.
В 1420 г. Мехмед вознамерился переправиться из Румелии в свои азиатские владения. В Константинополе раздавались голоса, предлагавшие воспользоваться этим и убить османского правителя. Сторонники убийства утверждали, что им известно о его планах, после улаживания дел в своих азиатских владениях, осадить Константинополь. По преданию, Мануил проявил благородство, отказавшись последовать этому совету. «Я не нарушу клятву, которую дал ему, даже если бы убедился, что он собирается захватить нас в плен, когда будет здесь; если же, напротив, он нарушит свои клятвы, остается уповать на Бога, который много сильнее его», — произнес якобы византийский император. Мануил выслал навстречу прибывающему Мехмеду посольство из знатных и прославленных греков — Димитрия Леондариса, Исакия Асана и Мануила Кантакузина — со свитой, состоявшей из сыновей знатных византийских граждан и воинов. В Кутилоне, где они встретились, османскому правителю были преподнесены дары от византийского императора. Все вместе они доехали до Ди-плокиониона (ныне район Стамбула Бешикташ), при этом на протяжении всего пути Мехмед беседовал с Леондарисом.
В Диплокионионе Мехмеда встретил сам византийский император с сыновьями. Здесь он и Мехмед сели на приготовленные для них галеры и поплыли к азиатскому берегу в Ску-тарион (Скутари, тур. Ускюдар). Сойдя на берег, Мехмед вошел в приготовленный для него шатер, а Мануил с сыновьями остался на галере. Оба провели время в пиршестве, присылая друг другу в знак расположения различные яства. Так продолжалось до вечера, когда Мехмед, сев на лошадь, двинулся по дороге к Никомедии (тур. Измид), а византийский император на галере возвратился в европейскую часть Константинополя171.
Сфрандзи, рассказывающей об этой встрече Мехмеда, нарисовал любопытную картину дружелюбных отношений между византийским и османским правителями. Она сопоставима с современной картиной «встречи в верхах», с той оговоркой, что хозяева и гости провели торжественную встречу друг с другом в раздельных помещениях. Во всяком случае, картина в высшей степени благостная. Любопытно, что незадолго до своей смерти Мехмед, поручил заботам византийского императора своих младших сыновей172.
В период правления Мехмеда, получившего известность в османской истории как Мехмед I, обнаруживается новая роль янычарского корпуса. После сына Османа Орхана, и до Мехмеда I, ни один из османских правителей не умер естественной смертью. Борьба за власть в османской династии, кончавшаяся физическим уничтожением соперников, заставляла Мехмеда позаботиться о спокойствии в государстве после своей кончины. Еще при жизни он объявил своим преемником старшего сына Мурада, пытаясь таким образом предотвратить возможную междоусобную борьбу. В условиях непрекращавшихся попыток соперников османской династии в Малой Азии восстановить свою политическую независимость, где кроме караманского бея активно действовали представитель династии Айдыноглу Джунейд-бей и бей Джаника Исфендияр, поддерживавшие движение шейха Бедреддина, следовало опасаться попыток со стороны соперников привлечь на свою сторону сипахийское воинство, верхушка которого в своих интересах охотно участвовала в политической борьбе. Здесь впервые на исторической арене Османского государства в качестве важного инструмента защиты государственных интересов османской династии было использовано придворное войско янычар.
По совету Хаджи Иваз-паши, придворного Мехмеда I, тотчас после смерти этого османского правителя (1421) янычары были посланы из столицы в Бига. Там было определено место сбора анатолийского войска в ложно объявленном походе против мятежного Джунейда Айдыноглу. На самом деле янычарам предстояло явиться в Бурсу, чтобы оказать поддержку старшему сыну Мехмеда I Мураду, извещенному о смерти отца. Получив положенное им жалованье, янычары выступили из Эдирне. В течение 41 дня приближенные Мехмеда I скрывали смерть правителя, стараясь представить дело так, будто он находится в болезни. Наконец в Эдирне получили известие о том, что в Бурсе произошла интронизация Мурада и что в азиатской столице Османского государства уже читается хутба с его именем. Лишь после этого в Эдирне было объявлено о смерти Мехмеда. Тело его затем было перевезено в Бурсу для погребения173. В условиях реальной опасности возникновения борьбы внутри военной феодальной верхушки в пользу иных претендентов на верховную власть янычары сыграли роль той силы, которая обеспечила защиту государственных интересов и обеспечила переход власти к законному наследнику престола.
Мехмед Нешри, описывая этот эпизод междуцарствия, сообщает, что кулы (придворная гвардия), остававшиеся в Эдирне, чуя неладное, настоятельно требовали аудиенции у Мехмеда, и в случае обнаружения смерти правителя, следовало опасаться грабежей и беспорядков в городе174. Чтобы избежать этого, во дворце даже была разыграна ловкая инсценировка — Мехмед с помощью искусных приемов был представлен «живым» перед проникшими во дворец кулами.
Несмотря на все принятые меры предосторожности, смена власти в Османском государстве не обошлась без волнений и смут. Воспользовавшись тем, что воцарившийся Мурад II находился в азиатской части страны, византийцы вмешались в ход дел и разыграли карту в лице сына Баязида I Мустафы (Лже-мустафы), поддержав его претензии на верховную власть. Мустафа был дядей нового османского правителя Мурада II и по древним канонам тюркского социума, как старший в линии, имел на нее все права. Выпущенный византийцами из Мистры, Мустафа появился в Гелиболу в сопровождении небольшого вой-ска своих сторонников — румелийских сипахи и Джунейда Айдыноглу — и объявил о том, что является сыном Баязида и требует присягнуть ему как законному правителю. Окрестное население Гелиболу под угрозой применения силы было вынуждено подчиниться. Мустафа был пропущен в Эдирне, где произошла его интронизация. В Эдирне и Сересе даже была отчеканена монета с его именем. Налицо было двоевластие.
Кто поддержал Мустафу и почему? Ведь в Бурсе уже был провозглашен законный правитель. Прежде всего политическую поддержку предполагаемому сыну Баязида оказала Византия, действовавшая по принципу «нанеси любой вред врагу». Мустафа был выпущен из Мистры, где содержался вместе с Джунейдом Айдыноглу, по инициативе сына византийского императора, Иоанна (будущий Иоанн VIII Палеолог), фактически правившего вместо отца еще при его жизни. Именно Иоанн настоял на том, чтобы вмешаться в дела османского престолонаследия и возвести на османский трон удобную для себя фигуру175. Иоанн на галерах отправился в Галлиполи (Гелиболу), обеспечил там поддержку Мустафе, и после того как тот взошел на престол в Эдирне, попросил у него вернуть византийцам Галлиполи. Сфрандзи пишет, что Мустафа ответил, однако, отказом: «Все турки говорят, что наша вера — в Каллиполи, и мы никак не можем отдать его»176.
В турецкой среде Мустафа обеспечил себе поддержку прежде всего пограничных сил акынджи, несших охрану границ в Фессалии. Среди его сподвижников мы находим имена беев из семейства Эвреноз-оглу, предводителя войск акынджи Турахан-бея, представителей рода Гюмлю-оглу — беев пограничного всадничества, почитавшего тюркские традиции. Из перечисленных военачальников Турахан-бею, бею пограничной области Водена (западнее Салоник), принадлежала особо активная роль в поддержке Мустафы, которого он мог знать лично во время пребывания того в Салониках и Мистре. Большую роль в возведении Мустафы на османский престол играла и поддержка Джунейда Айдыноглу, мечтавшего о возрождении своего бейлика и восстановлении собственной власти.
Следует отметить, что в Румелии в результате интенсивного переселения сюда кочевых туркменских племен из Анатолии, проводившегося предшествующими османскими правителями, оказались сконцентрированы значительные кочевнические массы, которые хотя и переходили к оседлости, однако постоянно подпитывали архаический культурный субстрат, сохранявшийся в тюркской народной среде. Именно эта среда создавала питательную почву для постоянной реанимации старых кочевнических традиций, в том числе архаических норм права, чем умело пользовалась военная верхушка. Поддержка притязаний Мустафы на верховную власть со стороны части румелийских сипахи и крестьян была возможна лишь при условии сохраненной народной памяти о традиционных нормах права кочевников. Мустафа, согласно этим нормам, имел законное право на власть, так как был старшим в роде Османа, единственным из оставшихся в живых сыновей Баязида, как когда-то имел право на власть брат Эртогрула Дюндар, дядя Османа. Именно поэтому с Мустафой произошло то, о чем пишет Ашык-паша-заде: «Вся Румелия признала его»